-- Зажечь Бѣлый городъ? Сжечь насъ всѣхъ, Поспѣлко? Это хотѣлъ Мясоѣдъ?
Княжичъ дрожалъ всѣмъ тѣломъ... А за окномъ гудѣла толпа, неслись вопли, смѣхъ и проклятья. Былъ слышенъ громкій вой Пахомовны.
-- Ведутъ,-- спокойно сказалъ Поспѣлко и перекрестился.-- Упокой, Господи, души рабовъ, отходящихъ къ Тебѣ, и отпусти имъ грѣхи ихъ, вольные и невольные...
Княжичъ склонился къ Поспѣлкѣ и съ ужасомъ, съ тоскою, съ душевной болью спросилъ:
-- А ты, Поспѣлко... ты не сожжешь Бѣлый городъ?
-- Нѣтъ, свѣтикъ, нѣтъ!
-- И потушишь пожаръ, Поспѣлко?
-- Костьми лягу за всѣхъ васъ, княжичъ. Ишь, сердечко твое какъ бьется... Не плачь: одолѣемъ мы вора. Вотъ нѣмецъ {Бутлеръ, начальникъ "Орла".} посовѣтовалъ воеводѣ запретъ строгій сдѣлать рыбакамъ, чтобы не ѣздили по Волгѣ, да слободу татарскую присовѣтовалъ сжечь: воду, вишь ты, кругомъ города хотятъ провести. Одолѣемъ вора, одолѣемъ!
Но старикъ ошибался. Обстоятельства складывались все хуже и хуже. Уже не шныряли рыбачьи лодки по Волгѣ, и тихо было въ городѣ, такъ тихо, какъ во время мора, и всѣ вздыхали, крестились и охали. Мрачнѣе тучи ходила по покоямъ Пахомовна послѣ казни внука; все молчала она, вздыхала, ходила къ бугру за жальникомъ, {Жальникъ -- кладбище.} гдѣ зарыли безъ поповъ тѣла казненныхъ, ходила и плакала о Мясоѣдѣ и возвращалась домой черная отъ злости. Раздѣвая вечеромъ княжича, она ворчала:
-- Вотъ ужотко погоди, тебя скоро раздѣнутъ, какъ моего Гаврюшеньку...