И княжичъ сталъ бояться няньки, какъ боялся стрѣльцовъ, а ночью убѣгалъ спать къ матери или Настѣ...
Уныло было въ городѣ въ эти дни. Всѣ понимали, что воевода не вѣритъ въ спасеніе Астрахани и только для очистки совѣсти посылаетъ въ Москву гонца за подкрѣпленіемъ. Этотъ гонецъ только что принесъ ему новость, что холопъ князя Львова Нехорошко выдалъ своихъ и прелестными рѣчами поселилъ въ войскѣ князя гиль {Гиль-мятежъ.}. Когда подъ Чернымъ Яромъ столкнулись они со Стенькой Разинымъ, на всѣхъ судахъ вспыхнулъ мятежъ: астраханцы отказывались повиноваться князю Львову и передались вору Стенькѣ Разину. Тогда были перебиты и утоплены всѣ стрѣлецкіе головы, всѣ сотники и дворяне; оставленъ почему-то въ живыхъ одинъ князь Львовъ.
Черный Яръ былъ взятъ; очередь шла за Астраханью. Нашлись друзья, которые говорили Стенькѣ:
-- Въ Астрахани свои люди; какъ придешь,-- тебѣ городокъ сейчасъ и сдадутъ.
Хорошо зналъ воевода астраханскій, что не успѣетъ гонецъ добраться до Москвы; нельзя было послать его степью, гдѣ дрались между собою калмыки съ татарами,-- пришлось итти кружнымъ путемъ черезъ Терскія земли. Не добрелъ гонецъ до Бѣлокаменной: утонулъ онъ дорогою въ Терекѣ, а его товарищи-провожатаи, вернувшись въ Астрахань, были казаками повѣшены...
Въ день казни Мясоѣда рыбаки сказали, что Стенька уже подъ Астраханью; ватаги его расположились на урочищѣ Жареныхъ Буграхъ. Слухъ этотъ подтвердился очень скоро. Отъ Стеньки въ Астрахань прибыли на стругѣ гонцы: одинъ былъ священникъ астраханской Воздвиженской церкви, другой -- боярскій человѣкъ Нехорошко. Дрожалъ священникъ, разсказывая, какъ схватили его казаки, когда онъ ѣхалъ на государевомъ насадѣ возлѣ Царицына, и заставили угрозами подчиниться Разину. Хитро держалъ себя Нехорошко, все воеводѣ кланялся, говорилъ, что нонѣ время неспокойное и каждому своя шкура дорога.
Выслушалъ ихъ воевода, не шевельнулъ бровью и спросилъ сурово:
-- Ну, о чемъ же ваша рѣчь будетъ, посланцы казацкіе?
Скороговоркой началъ Нехорошко:
-- Бьетъ тебѣ челомъ атаманъ казацкій Степанъ Тимоѳѣевичъ Разинъ и говоритъ, чтобы сдалъ ты ему городъ и тогда ни тебѣ, ни животамъ твоимъ не будетъ ничего худого сдѣлано.