Видѣлъ маленькій княжичъ и отца, и дядю, и брата, и тоненькую согбенную фигурку Насти. Въ церквахъ, не переставая, звонили колокола, какъ будто на Пасхѣ. У каждыхъ воротъ шествіе останавливалось, и княжичъ слышалъ слова молитвы, которую плачущимъ голосомъ читалъ митрополитъ. При колокольномъ звонѣ воевода обходилъ стѣны и осматривалъ укрѣпленія. Видѣлъ княжичъ, какъ привезли нѣсколько телѣгъ кирпичей и завалили ворота. Кучи кирпичей сложили и близъ оконъ, чтобы бросать ихъ со стѣнъ во вражескіе отряды. Въ домахъ готовили кипятокъ для врага.
На Солончакѣ собралось много землекоповъ. День и ночь копали они ровъ отъ прудовъ митрополита, чтобы превратить Астрахань въ островъ, недоступный съ юга такъ-же, какъ и съ сѣвера.
Вечеромъ воевода говорилъ стрѣльцамъ слезную рѣчь и просилъ ихъ крѣпко держаться. За стрѣльцовъ отвѣчалъ Красуля:
-- Рады служить великому государю вѣрою и правдою, не щадя живота, даже до смерти.
А потомъ зажгли татарскую слободку. Скрипѣли арбы, татары покидали насиженныя мѣста... А сзади нихъ пылала деревня, превращая въ пепелъ убогіе домишки...
Горѣла татарская деревушка, а княжичъ не могъ сомкнуть глазъ всю ночь, и было ему безумно страшно отъ зарева огнистаго и чудилось, что то горятъ хоромы воеводскія...
Утро встало ясное и жутко спокойное. Солнце освѣтило унылое пепелище татарской деревни. Стало опять жарко, и астраханцы ходили по городу, какъ сонныя мухи, и все чего-то напряженно ждали,
Къ вечеру колокола забили сполохъ: со сторожевыхъ башенъ разглядѣли, что на Астрахань движется туча воровскихъ казаковъ съ лѣстницами.
У Вознесенскихъ воротъ собралась толпа. Ржали кони, трубили трубы, грохотали тулумбасы {Тулумбасъ -- старинный военный музыкальный инструментъ, родъ литавровъ (литавръ -- металлическое полушаріе, на которомъ натягивается кожа; употребляется попарно).}. То былъ сигналъ къ сраженію.
Въ панцырѣ и шлемѣ сидѣлъ воевода на боевомъ конѣ; рядомъ съ нимъ ѣхалъ его братъ князь Михайло. У обоихъ лица были торжественно-просвѣтленныя; оба только что попрощались съ дѣтьми и благословили ихъ, и у обоихъ въ ушахъ еще стоялъ громкій плачъ женщинъ.