-- Простите меня, окаяннаго... не сумѣлъ я своимъ тѣломъ загородить... князь Михайло Семеновичъ...
Княжна Анастасія поблѣднѣла, какъ ея сорочка, и смотрѣла съ молчаливымъ ужасомъ на Поспѣлко. Княгиня кричала, тряся за руку Поспѣлку:
-- Да ну, сказывай! Князь Михайло?...
-- Преставился князь Михайло Семеновичъ, подъ стѣною лежитъ недвижимо... пуля грудь ему пронизала... упалъ, не пикнувши... Невѣдомо кто князя-воеводу въ животъ копьемъ ударилъ, свалился онъ съ лошади...
-- Мертвый?
Княгиня Прасковья обмерла.
-- Живъ еще, живъ, княгиня-матушка, еле унесъ я его, лежитъ на коврѣ сейчасъ, лежитъ въ соборѣ... И вамъ всѣмъ туда итти надобно; народъ теперь туда валомъ валитъ: бояре, купцы, дьяки, подъячіе,-- всѣ туда прячутся, а стрѣльцы двери стерегутъ. Народъ озвѣрѣлъ: вмѣстѣ съ казаками-ворами бьетъ и грабитъ добрыхъ людей... Проведу васъ всѣхъ проулками тайными,-- Владычица сохранитъ насъ...
Когда княгиня съ дѣтьми побѣжала за Поспѣлкой, она увидѣла, что Насти уже не было въ крестовой.
Безъ фаты, безъ тѣлогрѣи, въ одномъ лѣтникѣ бѣжала княжна Анастасія по улицамъ. Кокошникъ съѣхалъ у нея на затылокъ; лента изъ косы выскользнула, и коса побѣжала по спинѣ свѣтлой волной, и когда она бѣжала, волосы развѣвались по вѣтру. Ничего не замѣчала княжна, а неслась, къ стѣнѣ прижимаясь, поминутно наклонялась, жадно въ распростертыя тѣла вглядываясь...
А въ это время казаки съ чернью брали приступомъ соборъ, гдѣ искали спасенья всѣ, кому грозила бѣда отъ рабовъ, подначальныхъ и бѣдняковъ. Стрѣлецкій пятидесятникъ Фролъ Дура стоялъ на паперти съ ножомъ и сказалъ, что не иначе впуститъ въ церковь казаковъ, какъ черезъ свое мертвое тѣло. Митрополитъ плакалъ у раненаго воеводы, а потомъ сокрушенно сказалъ: