-- Въ Троицкій монастырь всѣхъ несите,-- распоряжался онъ, показывая на тѣла, а потомъ повернулся къ плачущимъ боярышнямъ.-- А этихъ подѣлите между нашими холостыми парнями. Дѣлитесь ужъ сами, да не деритесь изъ-за краль. Попамъ прикажу,-- повѣнчаютъ холоповъ съ боярышнями. А воеводѣ не смѣть копать отдѣльной могилы,-- и такъ хорошъ будетъ!
Тутъ-же на площади, по приказанію атамана, жгли казенныя бумаги. Стенька смотрѣлъ на пламя и смѣялся:
-- Вотъ такъ я сожгу всѣ дѣла наверху у Государя!
Покуда горѣли бумаги, казаки дѣлили дѣвушекъ. Боярышни жались другъ къ другу, дрожали, горько плакали; многія обмерли отъ ужаса и лежали безъ чувствъ съ побѣлѣвшими лицами. Многія изъ нихъ потеряли за этотъ день близкихъ, видѣли, какъ ихъ убивали, а теперь осиротѣвшихъ дѣвушекъ вели вѣнчать съ убійцами.
Одна только изъ боярышень не плакала, а сидѣла молча, положивъ усталую голову на колѣни. Ни разу не пошевелилась она, ни разу не охнула. Досталась она, Настя, по жребію Васькѣ Усу. Онъ стоялъ передъ нею, красивый, статный, и нагло разсматривалъ ее, покручивая усъ. Но и теперь не подняла своей головы княжна. Онъ грубо ткнулъ ее ногою:
-- Эй, ты, оглохла, что-ли? Идемъ къ попу!
Тогда она подняла голову, взглянула на него неподвижнымъ взглядомъ и засмѣялась. И смѣхъ былъ тихій, точно стеклянный. Она смѣялась и говорила безучастно:
-- Могилку-бы мнѣ мягкую... въ пустынькѣ... грѣшница я...
И опять то-же:
-- Могилку-бы мнѣ мягкую...