Стенька дѣлалъ все, чтобы завоевать любовь народную. Зналъ онъ, какъ крѣпко ненавидитъ народъ бояръ, дворянъ и приказныхъ людей, и направлялъ исключительно противъ нихъ свои удары, не касаясь личности царя, который въ глазахъ народа былъ Божій помазанникъ. Чтобы окончательно завоевать симпатію темнаго простого люда, онъ распустилъ слухъ, будто везетъ на своихъ стругахъ царевича Алексѣя и патріарха Никона, и показывалъ всѣмъ два струга: одинъ -- царскій, крытый краснымъ бархатомъ, другой -- патріаршій, крытый чернымъ. Конечно, все это было выдумкой Стеньки Разина. На самомъ дѣлѣ царевича Алексѣя въ то время уже не было въ живыхъ, а властный патріархъ Никонъ, лишенный сана за попытку поставить патріаршую власть выше царской, жилъ въ ссылкѣ въ Ѳерапонтовомъ монастырѣ Новгородской губерніи. Черкесскій князекъ, взятый въ плѣнъ казаками, разыгрывалъ роль царевича. Казаки показывали его народу и говорили, что царевичу удалось убѣжать отъ суроваго обращенія отца и злобныхъ навѣтовъ бояръ, а Степанъ Тимоѳѣевичъ идетъ возвратить ему наслѣдіе. Говорили казаки, что царевичъ приказываетъ всѣхъ бояръ, думныхъ людей и дворянъ, и владѣльцевъ-помѣщиковъ, и воеводъ, и приказныхъ людей искоренить, потому что они всѣ измѣнники и народные мучители, а когда онъ воцарится, то будетъ всѣмъ воля и равенство.
Народное возбужденіе все росло: въ нѣкоторыхъ мѣстахъ поджигали деревни и потомъ поднимали къ мятежу погорѣльцевъ. Твердо шли къ цѣли казаки, ничѣмъ не брезговали: они возбудили инородцевъ противъ русскихъ-притѣснителей; потомъ пытался Стенька призвать на Русь и опустошительныя орды крымскаго хана и писалъ даже персидскому шаху, предлагая ему вступить въ союзъ съ казаками. Но шахъ казнилъ посланныхъ и бросилъ собакамъ ихъ внутренности; онъ еще не забылъ набѣговъ Разина по Каспійскому побережью. Одинъ изъ гонцовъ, оставленный шахомъ въ живыхъ, долженъ былъ передать слова шаха своему атаману: на такую, молъ, дикую свинью, какъ Стенька, пошлетъ шахъ своихъ охотниковъ, чтобы они его, живого или мертваго, бросили собакамъ на съѣденіе. Не стерпѣлъ Стенька обиды и въ гнѣвѣ изрубилъ гонца саблею, а тѣло его велѣлъ броситъ на растерзаніе воронамъ...
Кровавой чертою былъ отмѣченъ путь Стеньки Разина, и неизмѣнно шелъ съ нимъ рука объ руку его товарищъ Данило Жемчужной.
Съ тѣхъ поръ, какъ Жемчужной разстался съ Кявою, терпѣливо ждала его черемиска въ старообрядческомъ скиту въ Керженцѣ. Чтобы Кявя не очень плакала, Данило обѣщалъ, что придетъ за ней, когда атаманъ полонитъ всю землю русскую, и тогда сдѣлаетъ ее царицей черемисскою. И она этому вѣрила.
Скитъ стоялъ недалеко отъ родины Кяви, по сосѣдству съ Желтоводской Макарьевской обителью, на высокомъ берегу рѣки Керженки {Керженецъ -- лѣвый притокъ Волги.}, среди дремучаго еловаго лѣса, въ глубинѣ непроходимыхъ топей и болотъ.
Кявя, или какъ теперь ее называли, Анна, кротко исполняла всѣ приказанія игуменьи и монахинь. Игуменья взяла ее къ себѣ въ келью, а была она сварливая да нравная и за каждую малѣйшую провинность жестоко наказывала бѣлицъ посошкомъ. Тяжела была жизнь черемиски въ монастырѣ: много было у нея работы, а за то, что съ работой она не всегда справлялась, на тѣлѣ ея не проходили синяки отъ посошка игуменьи. Но она не роптала, работала безъ устали и простаивала на колѣняхъ долгіе часы монастырской службы, усердно учила молитвы. Въ головѣ дикарки какъ-то странно перепутались всѣ вѣрованія, и черемисскіе керемети мирно уживались съ русскими ангелами. Но она никому не повѣряла своихъ думъ и пугливо хранила ихъ въ сокровенныхъ уголкахъ своего сердца.
Анна плакала по ночамъ. Въ головѣ ея все путалось... Она, въ сущности, все еще не знала, не нанесла ли оскорбленія своимъ богамъ, поклоняясь русскому Богу, и это сомнѣніе жгло ея мозгъ и сердце. И некому было ей повѣдать своей печали. Страшно было жить въ глухомъ лѣсу одинокой среди черныхъ привидѣній, особенно когда вылъ вѣтеръ, качалъ ели, осыпалъ Кявю серебряной пылью снѣга, когда коченѣли руки ея, державшія топоръ, а ноги стыли въ сугробахъ. Страшно было и ночью, въ кельѣ, гдѣ тускло свѣтили лампады передъ темнымъ ликомъ русскаго грознаго Бога, когда за окномъ выла метель, а метели вторили волки.
Игуменья спала въ гробу, сколоченномъ заранѣе на случай смерти, и, когда она поднимала изъ него голову со сморщеннымъ лицомъ и косами сѣдыхъ волосъ, пугаясь во снѣ шороха мыши за печкой, Аннѣ казалась она вѣдьмою, и она замирала отъ ужаса. Старуха, шепча молитву, укладывалась опять въ свой гробъ, наступала тишина, и въ тишинѣ грустно пѣлъ только одинъ скакунъ {Скакунъ -- сверчокъ.}... А на дворѣ визжала и злилась метель, пока, обезсиленная, не стлалась тонкимъ бѣлымъ саваномъ у порога...
Ахъ, какъ тосковала здѣсь Кявя, особенно лѣтомъ! Какъ хотѣлось ей уйти въ темную глушь лѣсовъ, въ самый калтусъ {Калтусъ -- непроходимая чаща.}, гдѣ всегда стоятъ прозрачныя мягкія сумерки; какъ хотѣлось ей послушать родимые, одной ей понятные лѣсные звуки, отголоски старыхъ черемисскихъ легендъ о кереметяхъ, выйти на родную поляну, гдѣ гудятъ золотыя пчелки и стоитъ бѣлый, какъ лунь, черемисъ -- ея отецъ. Какъ хотѣлось бы ей прижаться къ его груди и выплакать на ней всѣ свои слезы. Но она не будетъ плакать: Стенька Разинъ дѣлалъ чудеса на землѣ,-- онъ покорялъ земли русскія, а Данило Жемчужной обѣщалъ вернуться къ ней и сдѣлать ее черемисскою царицею. И она ждала...
Приходили въ скитъ странники и странницы и разсказывали о казачьихъ набѣгахъ. И были тѣ рѣчи полны похвалы Стенькѣ, заступнику обездоленныхъ, заступнику за старую вѣру, ненавистнику вѣры новой, басурманской, латинской. Ужъ и въ Соловкахъ {Соловецкая обитель представляля въ то время разсадникъ стараго ученія, поддерживаемаго учениками Аввакума. Казаки обѣщали монахамъ Соловецкой обители всячески оберегать древнее благочестіе и вѣру старую отъ гонителей -- царскаго правительства.} о немъ честные отцы провѣдали.