Унылымъ казался скитскій дворъ съ почернѣвшимъ заборомъ изъ неочищенныхъ отъ коры жердей, съ темной доскою била, съ полѣнницей дровъ въ углу и грустною вороною на снѣгу. Можетъ быть, она наѣлась мяса тѣхъ, кто казненъ въ большомъ селѣ Лысковѣ?
Вздохнула черемиска, бросила топоръ на землю и провела рукою по глазамъ. И вдругъ изъ нихъ часто-часто закапали слезы, и падали, и замерзали, какъ зерна скатнаго жемчуга, и подбородокъ ея сразу обледенѣлъ и сталъ твердымъ. Ничего не скажетъ Кявѣ глупая сѣрая ворона... Не знаетъ Кявя, ничего не знаетъ, куда дѣлся ея Данило, не знаетъ и о томъ, какъ будетъ дальше жить... Живъ-ли ея отецъ, или умеръ съ тоски? Захотѣлось ей къ нему, да вспомнилось, что позорно вернуться, разъ убѣжавъ, и опять смахнула она слезинку... И уходили безъ радости ея красные дѣвичьи дни, и пропадала ея молодость... Чувствовала Кявя, какъ въ душѣ ея притупляется все и гаснетъ, какъ искра, брошенная въ воду... Замерзала она среди черныхъ монашескихъ наметокъ... Такъ уйдетъ радость, и стукнетъ въ окно сердитая старость съ клюкою...
Отерла Кявя глаза и хотѣла, было приняться за работу, но топоръ выпалъ у нея изъ рукъ. Смотрѣла она на калитку, и глазамъ своимъ не вѣрила, и протирала ихъ, какъ со сна, и вдругъ бросилась впередъ съ крикомъ, забывъ все на свѣтѣ, а главное -- забывъ, что она -- бѣлица и зазорно ведетъ себя въ стѣнахъ скита. Закричала она, метнулась и упала на снѣгъ, на колѣни, простирая руки къ свѣтлому видѣнію:
-- Данило... Данилушка!
Исхудалый, оборванный, блѣдный, стоялъ въ калиткѣ Жемчужной, не снимая шапки, и смотрѣлъ на нее пристально, ввалившимися глазами, не шевелясь и тяжело дыша...
-- Хлѣба мнѣ дай, Анна,-- вымолвилъ онъ рѣзко и глухо,-- ѣсть хочу.
Анна понеслась со всѣхъ ногъ въ трапезную и вернулась съ упругомъ хлѣба и парой сушеныхъ плотокъ, которыя она стащила изъ-подъ самаго носа старой сестры Марѳы, ходившей въ ключахъ.
Данило жадно ѣлъ, остатки положилъ въ карманъ и тихо сказалъ:
-- Какъ у васъ, все тихо?
-- Тихо,-- отвѣчала, не сводя съ него глазъ, Анна.