-- Царскіе ярыжки не бывали?
-- Не бывали.
Жемчужной помолчалъ.
-- Усталъ я, шибко усталъ, Аннушка. Скитался я по мужицкимъ избамъ, да боязно стало,-- думаю: найдутъ. Вотъ я и пошелъ къ вамъ въ скитъ; мать Пелагія всегда ласкова да таровата ко всѣмъ была, и къ намъ, и къ царскимъ людямъ,-- всѣхъ обойти умѣла, такъ ея не тронутъ, не пойдутъ скитъ обыскивать. Кабы она меня пріютила. Доложи ей, что-ли.
Анна испугалась. Какъ только игуменья узнаетъ о приходѣ Данилы, ей ужъ никакъ нельзя будетъ съ нимъ и двухъ словъ сказать. Но взглянувъ на его измученное лицо, она не стала колебаться и бѣгомъ пустилась въ келью матери Пелагіи.
Черезъ минуту на крылечко вышла игуменья. Она окинула Жемчужного испытующимъ взглядомъ, и по лицу ея промелькнула тѣнь.
-- Ты?-- протянула она.-- Ночевать просишься? А вѣдомо тебѣ, я думаю, что нельзя казакамъ ночевать въ женской обители...
-- Не разъ доводилось мнѣ здѣсь ночевать, честная мать...
-- Тогда и время было другое. Нынче все висѣлица да плети, а я женщина слабая, ветчалая {Ветчалая -- ветхая.}, кто за меня заступится?
Лицо Анны поблѣднѣло; у нея не попадалъ зубъ на зубъ. Мать Пелагія строго покосилась на бѣлицу.