-- Шла бы ты себѣ, Аннушка... чего буркулы-то воротишь? Зазорно!
Робкій дѣвичій голосъ отвѣчалъ:
-- Дрова еще не снесены, матушка...
-- Дрова, такъ и ступай къ дровамъ, а нечего буркулы на молодца пялить.
Черемиска опустила голову, побрела къ полѣнницѣ дровъ и взялась за топоръ. Между ударами топора она напряженно прислушивалась.
Мать Пелагія говорила медовымъ голоскомъ:
-- Охъ, сынокъ, шелъ-бы ты отъ насъ по добру по здорову, пока цѣлъ. Боязно мнѣ. Рада пострадать, да боюсь,-- не осилить. Коли чего тебѣ надобно,-- я велю выдать изъ кладовой: мы никого изъ убогихъ безъ милостыни не пускаемъ.
Бѣлица видѣла, какъ усмѣхнулся Данило и показалъ игуменьѣ кису, биткомъ набитую деньгами.
-- Порою бываетъ, честная мать, что деньги не дадутъ хлѣба, когда всякій, какъ ты, чурается. Прощай. Авось гдѣ ни на есть добрѣе тебя людей найду; дадутъ отъ души.
Топоръ задрожалъ въ рукѣ у черемиски; она вся похолодѣла и остановившимися глазами впилась въ Данилу. Дрогнулъ и слабо зазвучалъ ея голосъ: