Но отдых-то, как все наши русские отдыхи, пришел к человеку, уже разрушенному погромом. Мамина можно было лишь поддерживать, но не возрождать и воскрешать. Надо было удивляться не тому, что Мамин не идет вперед, а тому, что Мамин остался достоин самого себя, не падает. В 40 лет Мамину казалось 50, в 50--60, в 60 лет он умер. Он, крепыш, рожденный для жизни мало-мало в 80 лет!..

И вряд ли можно сомневаться, что в конце концов в 1912 году Дмитрий Наркисович заплатил смерти по тому самому векселю на сумму десяти-пятнадцати лет, который она отсрочила ему в тот год, когда умерла Мария Морицовна.

Этот "бесхарактерный человек" представляет собой такой исключительный пример железной выдержки литературного характера, что... из сверстников его по литературному поколению, я не знаю, кто не снимет пред прахом Мамина-Сибиряка шляпу не только почтительно, но и с сознанием его великого превосходства.

Мамин-Сибиряк стал известен в эпоху, которая стала жить (позволю себе цитировать из моих "Восьмидесятников") "без идолов и без обвалов". Первую половину формулы Мамин принял. Вторую отверг наотрез. Последний семидесятник, последний народник, последний русский золаист [Золаист -- последователь натурализма французского прозаика Эмиля Золя (1840--1902), автора 20-томной серии романов "Ругон-Маккары" (1871--1893).], но углубленный и просвещенный всем страдающим гением русской литературы, от "Шинели" свое родословие ведущей, и Тургеневым, и Достоевским, и Глебом Успенским, Мамин -- один из величайших, потому что спокойнейших и увереннейших носителей общественного идеала. Один из наиболее последовательных "художников-передвижников" [Товарищество передвижных художественных выставок, образованное в 1870 г. в Петербурге по инициативе И.Н.Крамского, В.В. Стасова, Г.Г. Мясоедова, Н.Н. Ге и В.Г. Перова. Распалось в 1923 г.], служивших искусством целесообразного реализма своей эпохе, обществу, прогрессу, демократии... В этом человеке были такие огромные запасы своего "я", которых и не снилось писателям последующего поколения, хвалившихся своим индивидуализмом и сверхчеловечеством. О, люди, люди! Будьте людьми... тогда, быть может, кто-нибудь и поверит вам, что вы можете быть выше человека!.. Но об этом маминском "я" знал сам Мамин да те, кто входил с ним в близкое общение. У алтаря литературы Мамин служил не себе, но обществу. У меня нет здесь под рукой ни одной книги Мамина, но, перебирая мыслью все его сочинения, я не могу припомнить ни единой его страницы, которая была бы эгоистическою или эготическою... И это -- писатель, первый расцвет которого совпал с упадочным поколением "восьмидесятников", а разгар успеха -- с десятилетием ницшеанства и первого декаданса!..

Молчать и убежденно делать свое дело -- это ли еще не характер? А в этом весь Мамин...

И думает свою он крепку думу

Без шуму.

Но Мамин был в то же время в полном смысле слова человек жизни: ласковый, нежный, общительный, улыбающийся, компанейский, охотник поговорить с товарищем, не прочь с ним и выпить. Он решительно не умел и не находил нужным быть "жрецом", "вещим кудесником", чревовещать и изрекать, казаться собственным своим памятником, воздвигнутым по общественной подписке. А -- увы! -- у нас, в российской интеллигенции, если писатель не смотрит октябрем, сосредоточившим в себе все дожди осени, это верный признак того, что он, может быть, и талантлив, но "лишен характера".

Ох, уж эти угрюмые "характеры" российской литературы!..

Когда-то пресловутая швабская школа, процветавшая под покровительством Людвига I Баварского, думала уязвить Гейне характеристикою: