-- Отчего у них столько углов и будто связаны локти? - удивлялась Дузе.
В этом внушении политической и мимической свободы Дузе предшествовала другая великая итальянская артистка, также высоко оцененная в России, Вирджиния Цукки. Ее появление было для русского балета такою же эрою, как Дузе - для драмы. Но в 80-х годах балет не имел того огромного значения в жизни театра, как теперь, и интересовал почти исключительно кружки богатых и аристократических знатоков. Да и то только в Петербурге, благодаря вниманию и покровительству двора. Московский балет влачил жалкое существование. Вирджиния Цукки была первою балериною, о которой русская печать и общество заговорили как о великой силе драматической, далеко выходящей по патетической выразительности за пределы условной балетной экспрессии. После "Эсмеральды" восторженная петербургская критика посылала всех русских актрис учиться у Цукки драматическому реализму.
А кто-то договорился и до заявления, что "уже в одной спине Цукки больше поэзии, чем во всем Гомере".
Цукки, несомненно, подготовила почву для Дузе. О последней вначале так и говорили:
-- Это Цукки с голосом и словами.
Реформа, принесенная Дузе в театр, была принята с энтузиазмом. Ермолова не пропускала ни одного ее спектакля, если сама не играла, и откровенно заявляла, что "учится".
-- Чему, Мария Николаевна? - спросил я однажды. Она, с обычною своею наивною искренностью, отвечала:
-- А я, право, сама не знаю чему. Но я часто чувствую, что не могла бы того, другого, третьего, как она, и очень хочется понять почему: по неумению ли моему, или натуры разные.
Реформа Дузе особенно ярко сказалась в Петербурге и, отражением от него, в провинции. Петербургский актерский мирок искони подчинялся авторитету и влиянию французской труппы Михайловского театра, которую и во Франции считали второю после парижской.
Петербургские актеры всегда гастролировали в провинции больше московских и, таким образом, распространяли в ней традиции "французской игры". Когда русский актер хотел похвалить чье-либо исполнение (в особенности - если актрисы), он говорил: "французская игра". Островский отметил это в "Без вины виноватые". Идеалом "французской игры" считалась, в недосягаемом совершенстве, Сарра Бернар.