-- Нежности!
Федос выпустил друга из объятий, ухватил его за руки и любовно смотрел ему в плачущие глаза плачущими глазами.
-- Садись-ка лучше, садись...-- толкал он Бориса на мягкий моховой ковер.-- Садись да рассказывай, как ты там и что.................................
Бурст лежал на животе, подперши лицо ладонями, угрюмо смотрел на муравьев, взбиравшихся по длинному стеблю иван-чая, и медленно, с печалью говорил:
-- Стало быть, постреляли вас там, голубчиков... Так, так.. Слухи давно ходят... Прямо удивительно, как ты выскочил из этой каши!
-- Это уж фабричных надо благодарить,-- отвечал Борис.-- Лихой народ. Когда после залпа расстроилось наше воинство и оцепили нас солдаты, фабричные давай меня перепихивать за спинами из ряда в ряд, да так -- к Клязьме в лозняк и выпихнули. Я было уперся, хотел с ними остаться до конца и разделить их судьбу: что вам, то и мне. Не позволили. Один парень, из опытных, так наотрез и сказал: "Мы,-- говорит,-- народ привычный, с нас взять нечего, дал Бог спину, спиною и ответим, а ежели тебя, любезный, с нами возьмут, то узнаешь ты холодные снега и далекие страны... Ступай-ка, брат, ступай!.." Так и загородили меня.
-- А там пошла порка? -- мрачно отозвался Бурст.
Борис так же уныло повторил:
-- Там пошла порка.
-- Поди, не маком сеяли?