-- Ну что уж?!-- Борис махнул рукою.-- Это я все тебе расскажу на свободе в подробности, а теперь, брат, уже не в состоянии, больно нервы устали: третий месяц взвинчиваю их, как струны скрипичные, изо дня в день все выше и выше, с колка на колок... Необходимо дать себе передышку. А то -- подъем и подъем... Я, брат, работать охоч, но опасаться начинаю: не за себя, конечно, а за дело... Стали находить минуты, что я сам не владею собою -- восторженность какая-то охватывает, и ужас гибели кажется таким великолепным, желанным и сладким, что я делаюсь как слепой... Так вот и тянет ринуться в пропасть... Помнишь, как учил Берцов: будьте фанатиками, но холодными, как лед... И вот, брат, чувствую, что совершенно утратил этот необходимый холод фанатизма. Поминутно загораюсь пламенем... А пламя -- расстроенные нервы, фейерверк, который выдает тебя неприятелю, не нанося ему вреда... Сцены эти ужасные там, на Чиркинском заводе, меня уж очень разбили... Право, иной раз кажется, что уж лучше бы не спасали меня фабричные, лучше бы я вместе с ними под розги лег. А то все равно я, в лозняке сидя, каждый удар своею кожею перечувствовал. Словно со мною рядом демон какой-нибудь стоял и -- как там, за Клязьмою, кого-нибудь хватят, так он сейчас же с тою же силою -- меня: страдай вместе! терпи вместе! Еще денек, и я не выдержал бы... пошел бы назад и сдался: на! жри!
-- Нет, это -- шалишь! Дудки и глупости!-- нахмурился Бурст.-- Тебе так нельзя: нужен.
Борис кивнул головою.
-- Да и я, рассуждая, понимаю, что нельзя... но -- говорю тебе: душа восторгом гибели вскипает... и вот тянет тебя, тянет, как магнитом... Так нельзя. Это работа с мутным умом. Надо отдохнуть.
-- Приют священный и тихий я тебе приготовил,-- сказал Федос Бурст,-- и полагаю, что никому в голову не придет заподозрить твое там пребывание... Все есть: и паспорт легальнейший, и место благонадежности несомненной,-- поедешь лесничим тут неподалеку, в Ярославскую губернию, к графу одному... это я через Квятковского обработал.
-- Ах! Ну что он?
-- Его, брат, дело плоховато,-- с сожалением отозвался Бурст.-- Кредиторы совсем затравили, в мертвой петле парень ходит... Околачивается покуда вокруг Евграфа Каролеева, но про того самого слухи ходят, будто он не сегодня-завтра летит в трубу... Максим, положим, бодрости не теряет, отшучивается от своего фатума, как умеет, но заметно, что это уже из последних сил... И полоумный он какой-то стал, шутовствоватъ начал, не переставая, и уж слишком юродиво,-- будто оно и не совсем произвольно... Я ему даже выговаривал... Жмется, смеется, говорит: "Это ничего, Бурст, это я тренируюсь! Антон Арсеньев сошел со сцены, так я ищу ангажемента на его амплуа.." А души по-прежнему добрейшей: вот и место тебе нашел...
-- А когда туда можно отправиться? -- перебил Борис.
-- Отправиться-то можно хоть бы и сейчас,-- с досадою сказал Бурст,-- но с паспортом маленькая заминка: мы ждали тебя не раньше чем послезавтра, и мужчина этот, который тебя снабдил своим документом,-- зовут его, к слову сказать, Иван Иванович Вихин: привыкай!-- будет в Москву только завтра... Я, друже, работаю всегда математически, но с вашим братом, россиянином, никак не сообразишь: один опаздывает, другой приходит слишком рано... Ни ма-лей-шей дис-цип-ли-ны!
-- Это оттого,-- засмеялся Борис,-- что мы, русские, живем как на войне, а вы, немцы,-- как на параде!.. Нет, брат, ты в русской жизни математику отложи в сторону, а возьмись за теорию вероятностей.