-- А если не пойдем? -- засмеялся Кузовкин.

-- Ну вот, не пойдем? Чего вам здесь ждать-то? Всем давно ко щам пора... Эх, господа! Давайте-ка, кончим это дело по любви до сумерек? А? Надо же и нас, полицию, пожалеть: издрогли, попусту во двор стоя...

-- Сходка еще не вынесла своего постановления.

-- Да, -- что постановление? Постановление теперь одно, -- вам честью выходить, а нам вас честью забирать. Право, сдавайтесь-ка, господа, -- что казаками-то университетский пейзаж портить? Не охотник я, грешный человек, до этой кавалерии...

Рыжеусый полицейский комик курил и балагурил минут десять, шныряя рысьими глазами по группам молодежи, запоминая физиономию и одежду. Козлов на морозе выходил из себя от нетерпения, что он там мешкает. Наконец Замайский показался, сияющий.

-- Сдаются. Сейчас выходят. Однако на условии...

-- Никаких условий!-- перебил Козлов.-- Мне предписано, чтобы сдача была безусловная.

-- Осмелюсь доложить вашему превосходительству: только на условии, что против них не будет употреблено физического насилия.

-- А, это другое дело, -- сказал Козлов голосом успокоенным и уважительным, -- это -- конечно... вернитесь к ним, скажите, что могут быть совершенно спокойны: драться я не позволю... никому!.. Не варвары!

Длинною черною змеею потянулось шествие арестованных студентов, знаменитое в московских летописях "хождение на Бутырки". Густо оцепленное казаками, оно медленно выкатывалось с университетского двора, чтобы следовать в Бутырскую тюрьму. Распоряжался тот же рыжеусый Замайский. Молодежь шагала бодро, весело, с гордо поднятыми головами, с лихими песнями. "Народная Немезида", обжегшись на давнишнем приключении с каретою, разочарованно бездействовала и безмолствовала. Искусственно возбужденная и обманутая провокацией, страсть погасла. Охотный ряд смотрел на шествие пленных студентов с полным равнодушием, как на пустое место: нас-де не касается! По панелям бежали, маша фуражками, студенты, не попавшие на сходку и потому уцелевшие от ареста. Некоторые требовали, чтобы забрали и их.