Не Андреев как-то особенно жесток и сладострастен талантом своим, но жестоко и сладострастно общество, откликнувшееся ему очень дружным эхом и приветом. Взять того же француза Мирбо. Он гораздо талантливее Андреева, мысль его более зрелая и веская, смелость картин гораздо ярче, глубже, грознее. Но при всей своей популярности Мирбо никогда не удавалось потрясти французскую интеллигенцию таким широким волнением, как поднял сейчас г-н Авдреев в интеллигенции русской. Даже Максим Горький -- писатель страшной, исключительной художественной силы и огромного социального значения, вошедший в русскую литературу, действительно, с новыми словами на устах,-- даже он не возбуждал столько шумных толков, как гудело одно время вокруг имени Леонида Андреева. Когда Максиму Горькому надоели московские зеваки, он спросил их: "Что вы на меня уставились? что я -- Венера Медицейская, балерина или утопленник?" Из трех смешных сравнений самое меткое -- третье. Ужасно охоч русский человек утопленника смотреть, да такого, чтобы
Безобразно труп ужасный
Посинел и весь распух... [Из стихотворения Пушкина "Утопленник" (1828). ]
Кстати и между прочим: в грамотных фабричных деревнях пушкинского "Утопленника" обожают, поют его на голос "Пропадай, моя телега" и даже танцуют под его напев кадрили. Я сам тому был свидетелем под Москвою. Гремит гармоника, танцоры яростным галопом откалывают шестую фигуру и поют хором, что есть голоса:
И в распухнувшее тело
Раки черные впились!
И в распухнувшее тело
Раки черные впились...
На юге мертвецов не любят, и чужого человека вы редко увидите на чьих-либо похоронах. А у нас в любом губернском городе вы найдете сколько угодно старушек, почитающих самою любезною утреннею прогулкою -- обойти местные церкви и приложиться ко всем покойникам, которых отпевают. Мы любим зрелище смерти, процесс уничтожения...
В триумфе г. Андреева много именно пристрастия к тлению, беспричинного восторга к утопленнику, в которого впились черные раки. И, чем больше раков, тем оно увлекательнее, забористее.