-- Во-первых, вы, Машенька, хотя девочка очень недурная собой, но, к несчастию, все же не богиня красоты, как Женя Мюнхенова, и, к счастию, не такая архибестия, как Юлия Заренко, а, напротив, довольно-таки глупенький и трусоватый котенок. Во-вторых, из того, что кто-то когда-то где-то выиграл двести тысяч по трамвайному билету, не следует надеяться, чтобы подобное счастье повторялось часто. В-третьих, даже и эти-то выигрыши приключились у Рюлиной, а не в нашей помойной яме. Здесь вам, чем о великих князьях мечтать, гораздо полезнее будет размышлять о "Княжне", которая, будучи "от Гостомысла", тем не менее почитает за счастье вступить в законное супружество с лакеем-ростовщиком Артамоном Печонкиным. Так что, любезная Машенька, вы этих Жень да Юлей выкиньте из головы. А вот -- открываю я вам потайную узенькую лазейку,-- ну и старайтесь, приспособляйтесь, чтобы поскорее проскочить в нее, покуда молоды и не схватили поганой болезни, которой рано или поздно и мне, и вам, и всем нам, рабыням, не миновать.
Умолкла и угрюмо утонула в дымных облаках.
-- Однако послушайте, Катишь,-- осмелилась Маша,-- если так можно, почему же вы сами не поступите, как рекомендуете мне?
Катерина Харитоновна отвечала значительно и мрачно:
-- Оттого, миленькая, что вы у нас -- в чужом вертепе, а я -- у себя дома. Мне только здесь и место. Я, Маша, зверь, откровенно вам говорю. И пьяница, и... черт! Отвратительнее моего характера нет на свете. Я только на цепи, в рабстве, под кулаком и могу жить безопасно. Если выпустить меня на волю,-- я через месяц буду в предварительном заключении, а через год на Сахалине. Меня бить надо, как скотину бьют, чтобы хозяев понимала и знала... ну, тогда я -- ничего, не кусаюсь!.. А то -- дикий зверь... Нет для меня воли! Моя воля, говорю вам,-- Сенная площадь, Литовский замок, Сахалин!.. Ну, а туда я не хочу... Не-е-е-ет!.. Как ни подла моя жизнь, а я за нее обеими руками цепляюсь... Ни в каторгу, ни в могилу!.. Не-е-е-ет...
(Тип Катерины Харитоновны см. у Ломброзо, 417--418, у Тарновской. Впоследствии буйную простшутку-протесгантку хорошо (но в более низменных условиях) изобразил Куприн в "Яме" (Женя). Однако, ссылаясь на Ломброзо, я никак не имею в виду рекомендовать Кат. Хар. в качестве "прирожденной проститутки" по теории знаменитого антрополога, которым я когда-то в молодости весьма увлекался, а потом в ней -- опытом и изучением -- сильно разочаровался. Известно, что малая подвижность и долгая устойчивость порочного женского типа вызвала в Италии гипотезу о проституционной женской расе, формулированную Ферреро и Ломброзо, параллельно с преступною расою прирожденных преступников. Теория эта, как и другие, родственные ей, в итальянской криминально-антропологической школе, когда-то много нашумела, но быстро растеряла большинство своих научных достоинств. Лист и Кох разбили ее искусственные построения наголову. Один из первых русских ее защитников, Дриль, от нее отказался. Другой, очень талантливо развив возможность существования проституционной расы и указав ее приметы, убил себя заявлением, что за тридцать лет своей медицинской практики, протекавшей по преимуществу в проституционном мирке, он почти ни одной проститутки с ясно выраженными признаками расы не видел. Любопытно напомнить, что едва ли не первым русским публицистом, угадавшим жестокую фальшь этой теории и энергично против нее восставшим, был Глеб Успенский.)
Ходила, дымно курила, мела подолом. Маша недвижно тосковала, углубленная стройным телом в кресло-розвальни, забравшись в них с ногами и крепко обняв руками свои колена, точно сама себя удерживала от гудящего в ногах непроизвольного позыва -- вскочить и бежать прочь, куца глаза глядят...
-- Боже мой, Боже мой!-- прервала она молчание тяжелым вздохом,-- какое горе! сколько тоски!.. Где же, наконец, выход-то, Катя? Неужели так вот и помириться на том надо, что, хочешь не хочешь, а судьба -- сгнием?
-- Не знаю, как вам посчастливится,-- мрачно возразила Катерина Харитоновна, затягиваясь новой папиросой,-- но за себя я уверена. Крест поставлен. Крышка. Выхода нет.
Марья Ивановна рассуждала.