-- Говорю же тебе: меня, бедную "Княжну", на своей воле сейчас же затравят. А то еще упрячут в желтый дом. Помочь родне, когда крайняя нужда,-- у нас нет денег, мы не хотим "злоупотреблять влиянием"; но чтобы поместить в дом сумасшедших "позор семьи" и платить за содержание "позора", лишь бы не выплыл на свежую воду, на это и протекция, и капитал сразу найдутся...
-- А ты не откладывай, выходи замуж за Артамона теперь же: вот и перестанешь быть "Княжною", а когда ты потеряешь фамилию, твоей родне уже не может быть до тебя никакого дела...
Мертвое рыбье лицо "Княжны" слегка оживилось и покраснело.
-- Ты Марья Ивановна, не понимаешь, что говоришь. Неужели ты воображаешь, что когда я выйду замуж, то позволю себе продаваться как сейчас? Нет, милый друг мой: я свое прошлое перед церковью оставлю... из-под венца выйду чистенькою,-- Господи, благослови в новую жизнь!-- чтобы о былом сраме не было и помина {Ломброзо, 455, 456. Cutrera, 24.}. Так у нас уговорено и с Артамоном, а то -- зачем бы и замуж идти? Он ведь очень солидный и справедливый человек, Артамон, хотя и любит деньги до страсти... Разве ему по таким должностям служить?.. А затем...
"Княжна" широко и стыдливо улыбнулась, обнажая больные зубы и белые десны.
-- Ты думаешь, я не вижу себя в зеркале? Я, дружочек, прелестями своими не обольщаюсь и очень хорошо знаю: в тот день, когда я перестану быть княжною Ловать-Гостомысловою и сделаюсь просто госпожою Печонкиною, цена мне -- рубль серебра в глухие сумерки... Этак, пожалуй, никогда капитала не доберешь. Нет уж,-- покуда что, пускай сиятельность проценты приносит: острижем с нее купоны, тогда и выбросим ее за окно... А что я нехороша собою, представь себе, мой друг: как много я плакала о том, когда была молоденькою девушкою, так сейчас очень рада. По крайней мере -- гарантия, что уж назад в эту жизнь мне хода нету, какие бы ни приказывали нужды... И сама не пойду, и мужу искушения нет -- заставить, чтобы шла. Не гожусь! Знаешь ли? Это совсем особое наслаждение: сознавать, что не годишься для пакости... Этим я много счастливее вас, красавиц. Вы -- живой товар целиком, сами по себе, а во мне товару -- только титул!
Мысль о бегстве назойливо тревожила Машу несколько недель, но в этот срок, разозленная сплетнями о Катерине Харитоновне, Федосья Гавриловна сторожила девушку, как ревнивый дракон, а там,-- впечатление сгладилось, улеглось, пассивная натура Лусьевой опять вошла в колею рабства. К тому же в скором времени ей стало гораздо веселее, потому что женский состав "корпуса" значительно изменился, и кроме грубой, противной, бесстыжей Антонины, глупой Нимфодоры и скучных немок, новыми подругами Лусьевой оказались былые "рюлинские" приятельницы, Жозя и Люция.
Появлению их в буластовском доме предшествовал утренний визит к Прасковье Семеновне Адели, которую Маша не видала уже два года. О приезде ее шепнула Лусьевой горничная. Маша, в радости, сорвалась с постели, как бешеная, и ринулась искать старую знакомую по всем комнатам. Но Адель была у хозяйки, а на половину Прасковьи Семеновны, как в некое святая святых, женщины, которыми она торговала, не допускались строжайше. Грозная дама так хорошо знала окружающую ее всеобщую ненависть рабынь и прислуги, что даже горничными лично при себе держала двух своих племянниц, слепо преданных ей, безобразных, но страшно сильных физически, девок с Белого озера. Одна из них на ночь ложилась, как верная собака, у порога спальни, другая -- на ковре подле кровати,-- только тогда Прасковья Семеновна почитала свой опочив безопасным и спала, не робея, что которая-нибудь из благородных "воспитанниц" перережет ей, сонной, горло...
Свидание Адели с Буластовой продолжалось очень долго, часа три. Наконец Маша подстерегла Адель, уходящую, в большом зале, и, хотя гостью с почтением провожала сама Буластова, девушка не вытерпела,-- забыла всю субординацию, так и бросилась:
-- Адель! Милая! Вас ли я вижу? Как я счастлива! Адель за два года переменилась неузнаваемо: совсем