-- Помилуйте, Федосья Гавриловна, какой же может быть еще долг за Люцией? Она работает на хозяйку больше всех нас...
Экономка подмигивала:
-- Это само собою разумеется, что заправского долга никакого нет,-- откуда ему взяться? Что Адельке заплачено, что вещами забрано, Люська давно вдесятеро покрыла. Только в деле принято так говорить, будто долг... По-правильному же сказать будет -- отступное. Потому что хозяйка должна соблюсти свой профит до конца... Без пяти тысяч на выход ей с Люською расстаться -- значит себя обидеть.
-- Ну! Кто же решится дать? Всякому сразу видно, что Люся -- уже совсем больная. У нее ноги пухнут. У нее под глазами за ночь такие мешки натекают, что она едва веки разлепить может...
-- Эвона! Только кликни клич! По нашему делу -- больна, в тираж выходит, а по-ихнему -- золотой клад. Люськина работа не одному Петербургу известна. Три-то тысячи за нее уже сейчас дают: в Москву ее, к Стоецкой торгуют. Но хозяйка уперлась на пяти, меньше -- ни-ни. Да и права: ежели Люська переживет лето, то пять-то тысяч она покроет одною Нижегородскою ярмаркою...
-- Говорю же тебе,-- желчно прибавляла "Княжна",-- на бегах конь оплошал, на завод не годится, а на живодерне еще себя оправдает... хоть куда! {Судьба Луции: Ломброзо, 417. Кузнецов, 21--23. Рубиновский, 4--8.}
LVII
Машу Буластиха перевела в новый род эксплуатации: как раньше "Княжну", ее начали рассылать по городам. Сперва она "гастролировала" под неизменным присмотром Федосьи Гавриловны. Но вот -- однажды звероподобную экономку угораздило оступиться в "корпусе" на лестнице и, пересчитав тяжелым телом своим ступени двух этажей, улечься в третьем со сломанною ногою. Федосью Гавриловну пришлось отвезти в больницу.
Для Маши настали тяжелые, безрадостные дни, полные опасностей и оскорблений. Как только ее покровительницу вывезли из "корпуса", все его женское население, за исключением "Княжны" и бывших рюлинских, набросилось на Машу, как на обессилевшую, лишенную защиты фаворитку, подобно стае разозленных ос.
Даже лупоглазая, белотелая Нимфодора -- и та злорадно напрягала свой тусклый деревенский умишко, чтобы напакостить ненавистной "барышне" как можно обиднее и гнуснее. Уже и раньше того, однажды Федосья Гавриловна застала эту убогую красавицу за прелестным занятием: дура провертела буравом дыру в перегородке, у которой стояла постель Марьи Ивановны, вставила в дыру соломинку и перепускала сквозь нее собранных в пилюльную коробочку вшей. Конечно, за остроумие игры этой Нимфодоре пришлось жестоко поплатиться. Но она только хихикала, да шмыгала носом, да твердила: