-- Что ты! разве это возможно? -- озадачилась Маша.
-- Да ведь писано же с кого-нибудь...
-- Ну уж, должно быть, с каких-нибудь совсем бесстыдных...-- горячо воскликнула Маша.
-- Прощай,-- сухо сказала Ольга и скрылась за дверью.
Маше спалось отлично, ей снились очень веселые сны в эту ночь.
VIII
В скором времени Марья Ивановна стала в доме Рюлиной своим человеком и, вопреки предостережениям Ольги Брусаковой, особенно дружески сошлась с красивою, умною Аделью. Лусьева еще не совсем вышла из того возраста, когда "обожают" интересных старших девиц и дам. Кроме Адели, у Маши появилась новая приятельница, некая Анна Казимировна Катушкина, по кличке рюлинского дома -- Жозя, молодая разводка полупольской крови, очень красивая и веселая блондинка с заманчиво туманными глазами, крупная, породистая, с языком циническим, но острым,-- неистощимый источник каламбуров, анекдотов и афоризмов самой беспечальной философии {Ломброзо, 448.}. Маше -- впрочем, Рюлина успела уже и Лусьеву переделать в Люлю, по первому слогу ее фамилии -- Жозя казалась очень милою, доброю, немножко жалкою, а что -- шальная, то с нее и взыскивать нельзя: жизнь несчастная.
-- Влюбчива я, душки!-- ахала про себя сама Жозя.-- Ах, если бы не моя проклятая влюбчивость! Ах!.. Ко мне князь Свиноплясов, за красоту мою, без приданого сватался,-- десять миллионов, душки!-- а меня черт дернул в Катушкина врезаться: он у татка в конторе за бухгалтера служил... глаза пронзительные, маслинами... ну и кувырком! и тайный плод любви несчастной!.. вот тебе, здравствуй, и княгиня!.. Спасибо еще, что хоть сам-то Катушкин не спятился, соблаговолил жениться... Но и дул же он зато потом меня, душки,-- вот дул!.. С Катушкиным Бог развязал -- банкир Баланович,-- знаете, на Невском? У-у-у! его все боятся, всех в лапе держит, паучище,-- беда!-- звал меня жить за хозяйку... Собою еще молодец, усы, духи самые джентльменские, квартира, лошади, полторы тысячи в месяц на булавки... Я было и с лапочками, но тут подвернулся юнкер Шмидг. Выжимает шестьдесят килограммов, в рейтузах... Говорит: с милым рай и в шалаше, а то застрелюсь... Два месяца голодала с ним, как собака, да еще -- отчаянный: полтора раза стрелял в меня из револьвера, потому что имел товарища Шульца... вот зубы, душки! ах, милые, шульцевских зубов нельзя видеть без восхищения! Жемчуг! У дантистов в витринах не видала подобных!
-- Погоди, Жозя,-- издевалась Адель,-- как же это Шмидт стрелял в тебя полтора раза?!
-- А во второй раз осечка вышла. Впрочем, это уж не из-за Шульца. К Тартакову приревновал. Я портрет Тартакова купила за гривенник и спрятала под подушку. А Шмидт мой, длинноносый, нашел и сейчас же -- за револьвер. Это у него ужасно как скоро всегда начиналось. Потому что он, душки, так себя понимал, что папаша у него пьяница, мамаша в сумасшедшем доме сидит, а я, говорит, наследственный декадент и психопат и никакого суда на свете не боюсь, потому что, какого лихого прокурора на меня ни спусти, с меня взятки гладки... Чуть поругаемся, глядь, револьвер уже в руках... И тебя,-- говорит! И себя,-- говорит! И его,-- говорит! И всех,-- говорит! А я с Тартаковым и по это время не знакома... ей-Богу!