Адель опять ударилась смеяться и трепать Машу по плечу.
-- С Полиною Кондратьевною? Полно, не смешите, Люлю, когда она требует долги? С кого? Это у нее страсть -- баловать нас, молодежь. Я, Жозя, Ольга -- все у нее по уши в долгу, без отдачи. Разве мы, бедные церковные крысы, в состоянии так франтить, если бы не она? Все живем ее кредитом, и никогда ни у кого никаких неприятностей. А вы сейчас у нее в особенной милости, фаворитка. Она рада будет, вы ее обяжете. Ведь ангел же, воплощенная доброта. Рада все отдать, если кого полюбит. Хорошо, что у нее нет близких родных. А то ее давно в опеку взяли бы,-- честное слово.
И вскоре после этого разговора податливая Маша-Люлю была одета, как парижская картинка, одною из самых дорогих модисток Петербурга. Поданный счет Адель все-таки попросила Машу подписать {Корнич, 29. Cutrera, 37--39.}.
-- Знаете, деликатнее... Старуха не любит, чтобы ее благодарили,-- вообще, чтобы подарок имел вид подарка... Подарки без оплаты, по ее взглядам, немножко оскорбляют тех, кто принимает; из-за подарков всегда потом начинаются неприятности, разлад... Предрассудок, конечно... А, впрочем, может быть, она и права... Во всяком случае, декорацию эту, будто вы должны, красивее сохранить... ведь и для вас удобнее... Мы все так делаем, и она очень довольна.
Маша подписала счет, причем цифру долга Адель прикрыла рукою.
-- Не покажу. Вы еще в обморок упадете.
-- Ну что вы, право... Покажите, Адель... Сколько? Адель с обычным своим хохотом воскликнула:
-- Тридцать два рубля!
-- Ах, Адель, какая вы шалунья!
-- А вы, милочка, красавица! Для вас -- все на свете.