-- Что? что? Скажите мне,-- обрадовалась Лусьева,-- я все, что велите...
-- Нет уж, велеть я вам ничего не буду,-- не то обидчиво, не то презрительно возразила Адель.-- Я совсем не желаю предъявлять к вам требования, чтобы вы потом имели повод хоть в чем-нибудь упрекать нас с Полиною Кондратьевною. Всякое требование с моей стороны сейчас было бы нравственным насилием... Нет уж! Если хотите, ищите и догадывайтесь сами!.. Вон -- Жозя догадалась... Она мне три тысячи принесла...
-- Три тысячи? Да кто же ей дал?
-- А уж это вы ее спросите, ее дело...
XIV
Маша бросилась к Жозе, в ее грязноватые меблированные комнаты, где она, как первая жилица, царила, окруженная чрезвычайным уважением прислуги и обожанием холостых жильцов. Застала Жозю Лусьева за пианино, довольно скверным и разбитым.
-- Ах, душка!-- воскликнула веселая особа, не отрываясь от клавишей, выпевавших фальшиво и не без запинок "Бурю на Волге": как все женщины мажорного характера в жизни, Жозя любила в музыке мрачный и сентиментальный минор.-- Ах, душка, нет ничего легче и проще!.. Я удивляюсь, почему Адель ломается, ничего вам не сказала... Вы не три, а пять, семь, десять тысяч можете достать... Пустяки!.. Вам стоит сказать одно слово... Маша покраснела.
-- Вы, может быть, намекаете, Жозя, чтобы я попросила взаймы у Ремешко? но это так совестно, да его сейчас и нет в городе.
Жозя перестала играть и круто повернулась к Лусьевой на табурете.
-- Ремешко?..-- воскликнула она, округляя голубые глаза.-- Да что же это? Вы словно с луны свалились, душечка!.. Разве Адель и про Ремешку вам ничего не сказала?