Все этическое значеніе Чехова создалось рѣшительно помимо его умысла -- одною несравненною силою и правдою его художественнаго изображенія, да общимъ настроеніемъ духа, усталаго въ пошлости вѣка. Всякій разъ, когда А. П. пробовалъ выступить въ роли нарочнаго моралиста или, вообще, учительнаго мыслителя на заданную (хотя бы и самимъ собою) этическую тему, онъ будто терялъ свой творческій инстинктъ и писалъ вяло и плохо. Наоборотъ, Короленко именно тогда-то и силенъ особенно, когда учитъ. Онъ -- прежде всего -- просвѣтитель и моралистъ. Быть можетъ, ни одинъ фактъ въ жизни его, богатой опытомъ и наблюденіемъ, не былъ имъ принятъ непосредственно, инстинктивно, механическимъ воспріятіемъ -- не продуманно, не прочувствованно, безъ критическаго взвѣшиванія, безъ этической примѣрки, безъ приглядки: что изъ наблюденнаго факта должно для общественнаго строя воспослѣдовать и какъ онъ можетъ бытъ попользованъ въ общую выгоду Религіи Человѣка и, въ частности, для цѣлей современной общественной морали. Изъ далекихъ "Огоньковъ" на темной сибирской рѣкѣ выросло одно изъ самыхъ бодрыхъ, нужныхъ и во время (1900) сказанныхъ "стихотвореній въ прозѣ" русской политической музы. Встрѣча съ перевозчикомъ Тюлинымъ ("Рѣка играетъ") вылилась, во истину, "перломъ созданія": выросъ новый всероссійскій типъ Обломова снизу. Обратите вниманіе на Тюлина,-- писалъ мнѣ подавно М. Горькій,-- въ томъ, что наверху Обломовъ, а внизу Тюлинъ,-- фатумъ русскаго прогресса".
Въ лицѣ В. Г. Короленки мы имѣемъ совершенно исключительный примѣръ художественнаго дидактика, въ его литературномъ творчествѣ нѣтъ ни одной строки, которая не была бы прекрасна, и ни одной, которая была бы сказана напрасно и случайно. Этикъ и соціологъ,-- онъ мыслитъ научно и цѣлесообразно, истинный поэтъ,-- онъ мыслить образами. Благодаря этому счастливому сочетанію, никто не превзошелъ В. Г. Короленко въ формѣ "учительскаго сказанія", столь популярной и любимой у насъ на Руси. "Тѣни", "Сказаніе о Флорѣ", "Огоньки", "Старый Звонарь" -- по глубинѣ и силѣ убѣжденія, по изяществу и твёрдости мысли, по красотѣ языка, не имѣютъ себѣ равныхъ въ русской литературѣ, не исключая даже однородныхъ опытовъ Л. Н. Толстого. Благодаря тому же счастливому сочетанію, Короленко -- необыкновенный мастеръ общественнаго "символа". Въ этомъ отношеніи онъ часто возвышается на уровень Салтыкова и Глѣба Успенскаго, со вторымъ изъ которыхъ у него вообще много соединяющихъ нитей живого, сердечнаго сродства: никто прекраснѣе Короленки не писалъ о бѣдномъ, безвременно угасшемъ, Глѣбѣ Ивановичѣ. Кто не знаетъ чудеснаго разсказа Короленки о томъ, какъ "Рѣка играетъ"? Свое могущество въ этомъ родѣ творчества Короленко и самъ знаетъ, потому что неоднократно дерзалъ посягать на дидактическіе опыты, которые подъ перомъ всякаго другого неизбѣжно оказались бы скучными, утомительными, внѣ художества. Таковъ его "Слѣпой Музыкантъ" -- этюдъ, въ полномъ смыслѣ слова, "тенденціозный", но не старѣющій вотъ уже добрыя тридцать лѣтъ. И сколько разъ, отъ лучшихъ людей русскаго искусства, отъ великихъ музыкантовъ, пѣвцовъ, актеровъ, случалось мнѣ слышать признанія, впослѣдствіи обобщенныя мною въ устахъ артиста Андрея Берлоги, героя романа "Сумерки Божковъ":
Берлога. Я двадцать разъ уже разсказывалъ тебѣ, почему я не пошелъ во врачи, учителя, адвокаты, ремесленники, но вотъ -- сдѣлался пѣвцомъ....
Елена Сергѣевна. Ну, да, отлично помню: тебя толкнулъ въ оперу "Слѣпой Музыкантъ".
Берлога. Да! "Слѣпой Музыкантъ"! Великая поэма любви искусства къ страдающему человѣчеству! Она объяснила мнѣ, зачѣмъ нисходятъ въ души наши таинственные дары художественнаго творчества, зачѣмъ вспыхиваютъ святые огни талантовъ, и какъ надо хранить и разжигать каждую драгоцѣнную искру ихъ въ пользу и счастіе ближняго. Она научила меня, что въ человѣкѣ -- нѣтъ ничего своего, и, чѣмъ лучше то, что въ немъ есть, тѣмъ меньше оно -- его, тѣмъ больше принадлежитъ оно всѣмъ и должно служить всѣмъ. Человѣкъ долженъ отдать людямъ лучшее, что въ немъ есть! Этимъ строится и живетъ общество".
Изъ всѣхъ учителей нашего общества, В. Г. Короленко всегда представлялся мнѣ (лично я его только однажды видѣлъ, совсѣмъ молодымъ, именно, когда онъ только что вернулся изъ ссылки) самымъ симпатичнымъ, полезнымъ и дѣльнымъ. Потому что онъ -- учитель вровень съ учениками, учитель-товарищъ. Школа его дружеская, наука его ясная, практическая, прикладная, уроки его -- строго предметные, прямые уроки живой дѣйствительности, которая непосредственно окружаетъ насъ и вопіетъ къ намъ. Не о религіозныхъ и философскихъ синтезахъ вопіетъ, а вотъ -- какъ съ нею, да не съ дѣйствительностью "вообще", а вотъ -- "какъ съ этою-то самою, вопіющей-то предъ нами, дѣйствительностью сдѣлаться, притомъ не въ будущемъ золотомъ вѣкѣ, а подай здѣсь, на глазахъ, сейчасъ. Человѣкъ глубокаго и дѣятельнаго гражданскаго сознанія, онъ желѣзною волею сдержалъ въ себѣ ту хаотическую способность раскидываться безпредѣльнымъ умозрѣніемъ, въ которой и счастье, и несчастье, едва ли не всякаго большого русскаго таланта. Намѣтилъ себѣ обширный кругъ дѣятельности, трудной и почти чернорабочей, но цѣлесообразной и насущно необходимой, и всю экономію сдержанной и собранной энергіи отдалъ въ эту дѣятельность, которая поэтому и исполнилась необычайнымъ успѣхомъ -- великою пользою общественною и великою красотою творческой личности самого труженика. Короленко -- человѣкъ земли со всею самодовлѣющею полнотою и красотою ея, и тому человѣку, который понимаетъ, что онъ земля есть и въ землю вернется, а затѣмъ будетъ изъ тебя лопухъ расти или фіалка, если больше нравится,-- хорошо и бодро чувствуется такому человѣку въ его присутствіи, внимая его слову, читая его мысли. Опорна и утѣшительна для него твердая и ясная вѣра писателя, не ищущаго для человѣчества иныхъ внѣшнихъ хозяевъ, кромѣ могущественнаго интеллекта, неутомимо выработываемаго прогрессомъ всечеловѣческаго коллектива. Когда этическій прогрессъ въ странѣ, которая имѣетъ счастье звать этого прекраснаго писателя своимъ, тормозится, падаетъ, пятится въ реакцію,-- первый рабочій, который выростаетъ у испорченной машины, чтобы починить ее и двинуть на должный ходъ,-- всегда В. Г. Короленко. "Голодный Годъ", "Мултанское дѣло", "Павловка", "Борьба съ погромами", "Сорочинская трагедія" и, наконецъ, величайшая изъ всѣхъ гражданскихъ заслугъ В. Г. Короленко, "Бытовое Явленіе", надъ которымъ предсмертно рыдалъ Л. Н. Толстой,-- всѣмъ памятныя мѣты благородныхъ вмѣшательствъ, которыми В. Г. Короленко воевалъ за жизнь человѣческую. Воевалъ противъ стихійной бѣды голода, упавшей на народъ въ условіяхъ государственной безпомощности; противъ насилій суевѣрія просвѣщеннаго и властнаго, обрушившагося на суевѣріе дикое и темное безпощадностью предубѣжденнаго суда; противъ насилій грубой бюрократической силы надъ слабыми, которые ея опекѣ ввѣрены; и, наконецъ, противъ величайшаго позора и ужаса современной Россіи -- смертной казни. На Руси много писателей "моднѣе" В. Г. Короленко, а шумнѣе -- о томъ ужъ нечего и говорить. Но нѣтъ на Руси другого писателя, которому общество такъ любовно и твердо вѣрило бы, на котораго оно съ большимъ упованіемъ полагалось бы, въ которомъ полнѣе видѣло бы все хорошее, что есть въ переживаемомъ вѣкѣ, въ котораго оно чаще глядѣлось бы, какъ въ свою честь и совѣсть. Великій примѣръ -- носитель и учитель -- "общественной порядочности, В. Г. Короленко, какъ зеркало "русской совѣсти", не тускнѣлъ даже при жизни и въ сосѣдствѣ Л. Н. Толстого. Роли ихъ въ общественномъ вліяніи были разграничены опредѣленно. Если роль Л. Н. Толстого, какъ perpetuum mobile совѣсти въ религіозной отвлеченности мысли и чувства, была шире задачами и полетомъ, то роль В. Г. Короленка, какъ совѣсти въ постоянномъ прикладномъ дѣйствіи, ближе къ жилому будничному міру, нагляднѣе въ скромной, увѣренной своей работѣ и полезнѣе прямыми, непосредственными результатами въ конкрегѣ мѣста и времени.
Было бы странно, даже глупо мѣрять ростъ Толстого и Короленко, какъ творческихъ способностей, какъ природнаго одаренія: человѣка-стихіи и человѣка-человѣка, Это, право, все равно, что спросить бы: кто лучше -- Шекспиръ или Атлантическій океанъ? (В. Гюго, положимъ, сравнивалъ). Венера Милосская или Эльбрусъ? Бетховенъ или законъ Архимеда? Но земной человѣкъ о земномъ и думаетъ и къ землѣ его тянетъ. Этимъ земнымъ тяготѣніемъ полонъ В. Г. Короленко, и необыкновенно онъ въ немъ близокъ намъ, обыкновеннымъ смертнымъ людямъ русской дѣйствительности,-- близокъ, милъ и дорогъ. Велика его любовь къ землѣ и велика принесенная въ прикладную, прямую пользу ей, жертва.
Какого великаго художника задавилъ въ себѣ талантливый публицистъ и редакторъ Короленко! И -- какъ тихо, просто, безъ фразъ и предвареній urbi et orbi, онъ, въ свое время, осудилъ себя въ жертву эту и заклалъ свой беллетристическій талантъ на жертвенникѣ публицистическихъ всесожженія. Изъ всѣхъ литературныхъ жертвъ, полученныхъ русскимъ обществомъ, уходъ Короленко изъ царственной области художественно-прекраснаго въ чернорабочую область прикладной служебной пользы -- самая выразительная и величавая. Откровенно скажу: художественное самообузданіе Короленко для меня всегда представлялось подвигомъ, гораздо болѣе труднымъ и томительнымъ, чѣмъ художественное отреченіе Л. Н. Толстого. Послѣдній всегда находилъ широкое заполненіе пробѣла, расширившагося на мѣстѣ изгнаннаго изъ жизни художества, въ гимнастикѣ религіозной мысли. Въ его опрощеніи была благодарная почва для самоутѣшенія большой, ушедшей внутрь себя, личности. Онъ самосовершенствователь и уставщикъ, "старецъ" Зосима культурно-религіознаго скита. Онъ былъ первый -- и остался первымъ. Да нѣтъ! что я! Толстой-художникъ былъ великъ и славенъ только всероссійски. Толстой Ясной Поляны сталъ первою величиною въ очереди всемірной славы, сталъ центромъ мірового вниманія и поклоненія. Каждый ударъ сохи Толстого находилъ своего Сергѣенко, каждый кирпичъ, имъ задѣланный въ стѣну либо въ печь, обрѣталъ своего Тенеромо. Но не было ни Сергѣенко, ни Тенеромо при томъ, когда рука, написавшая "Слѣпого музыканта" и "Рѣка играетъ", задѣлывала въ стѣну "Русскаго Богатства" кирпичи ежемѣсячныхъ обозрѣній, когда талантъ, способный создавать искусство. Тургенева чудесамъ равное, усаживалъ себя за репортажъ Мултанскаго дѣла, голоднаго года, сорочинской трагедіи.
Онъ, умѣя побѣждать,
Сѣлъ букварь учить --