-- Смотри и подражай. Вотъ -- христіанинъ безъ вѣры въ Христа!
Потому что именно такова основная идея статьи Говорухи-Отрока, проведенная не только между строкъ, но и въ строкахъ, хотя, во второмъ случаѣ, онъ, "соблюдая политику", темнить, тушуетъ, заслоняетъ фразу, чтобы, въ случаѣ нахрапа фанатиковъ: это, молъ, ты что же, человѣче, глаза намъ колоть еретикомъ своимъ вздумалъ?-- было бы куда увернуться. Но, при всемъ томъ, Говоруха-Отрокъ не могъ отступить отъ такихъ, напримѣръ, признаній, что характеръ отношеній Короленко къ "блудному сыну" (по поводу типовъ; "Въ дурномъ обществѣ") -- "болѣе мягкій и болѣе христіанскій по настроенію", чѣмъ -- чей бы вы думали?-- Достоевскаго! Ни больше, ни меньше. Остановимся на этой любопытной обмолвкѣ для быстрой и не длинной параллели.
В. Г. Короленко получилъ въ юности тотъ же угрюмый жребій, что выпалъ на долю Достоевскому. Ссылка его была не шуточная, жуткая, въ суровый дикарскій край, къ нищимъ безнадежно приниженнымъ, озвѣреннымъ людямъ. Если Достоевскій отбывалъ свою муку въ "мертвомъ домѣ", то Короленко прошелъ искусъ "мертваго края". Достоевскій попалъ въ ссылку 27 лѣтъ, Короленко -- 23-хъ. Но -- какіе разные люди и разные результаты! Достоевскій ушелъ въ Сибирь, уже явивъ свой творческій геній, но весь еще былъ, цѣликомъ,-- какъ первобытная способность, какъ листъ бѣлой бумаги, на которомъ еще неизвѣстно, что напишетъ грядущая страшная жизнь: все строительство его духа и вѣры оставалось впереди. Короленко пошелъ въ Сибирь безвѣстнымъ юношей, но уже съ выработаннымъ міровоззрѣніемъ -- яснымъ и прозрачнымъ, какъ хрусталь, упругимъ и твердымъ, какъ толедская сталь. Онъ доказалъ строгость прямолинейной, въ ней же не прейдетъ ни единая Іота, вѣры своей, въ обстоятельствахъ, которыя ухудшили и удлиннили его ссылку. Мертвый домъ не убилъ въ Достоевскомъ генія, но жестоко его искалѣчилъ ужасомъ къ человѣку: на вѣки смѣшалъ въ немъ крайности любви съ крайностями отвращенія, обезнадежилъ его въ самостоятельныхъ, средствахъ и силахъ человѣческой природы и -- потянулъ въ исканіе хозяина, въ подчиненіе внѣшней сверхчеловѣческой силѣ, въ мистическія разгадки бытія, человѣка, цѣлей его и этики его. Какъ это кончилось -- всѣмъ хорошо извѣстно: отбывъ свои ссыльные сроки, двадцать слишкомъ лѣтъ потомъ боролся художественный геніи съ рабскими наслѣдіями мертваго дома, но въ концѣ концовъ мертвый домъ, все-таки, побѣдилъ. Проповѣдь искупительнаго страданія перешла въ публицистику ненависти къ гражданскому прогрессу, къ положительной наукѣ, какъ его фактору, къ западнымъ идеямъ и вліяніямъ. въ голосъ слѣпой и темной, не разсуждающей вѣры, прославившей цѣлительную силу каторги и признавшей даже необходимость смертной казни. "Смирись, гордый человѣкъ!" -- въ переводахъ на прозу "Дневника Писателя" -- окрасилось совсѣмъ не смиреннымъ, а, напротивъ, весьма хвастливымъ націонализмомъ, который угрюмо обводилъ вокругъ русскаго имени церковно-православную черту. За предѣлами же ея считалъ себя къ любви отнюдь не обязаннымъ, а, напротивъ, ненавидѣлъ очень остро и злобно "врага внутренняго" и весьма намѣревался забросать шапками "врага внѣшняго". Если сравнивать сибирскіе результаты Достоевскаго и Короленко, то можно сказать, что Достоевскій навсегда остался человѣкомъ, который "сквозь Сибирь прошелъ" и весь мракъ ея въ себя принялъ; Короленко же прямо изъ Сибири пріѣхалъ человѣкомъ, сквозь котораго Сибирь прошла, мрака своего въ немъ ни клочка не оставивъ, духа его не замутивъ, силы не сломивъ. Онъ оказался сильнѣе Сибири, и она отступила отъ него,-- посрамленная и побѣжденная. Онъ только вызрѣлъ въ Сибири. Только укрѣпилъ ею тотъ великій, свѣтлый гуманизмъ, который наполнилъ затѣмъ всю его жизнь и творчество, какъ тихое, ровное, ко всему человѣчеству ласковое солнце, который-- какъ сейчасъ приводилъ я примѣръ -- возбуждалъ восторженное удивленіе и тоскующую, совѣстливую симпатію даже въ людяхъ совершенно противоположнаго міровоззрѣнія, литературнаго направленія и рѣзко враждебнаго политическаго лагеря. Легкое ли дѣло Говорухѣ-Отроку было пересилить себя настолько, чтобы объявить свободомыслящаго Короленко "христіаниномъ" паче Достоевскаго? Вѣдь Достоевскій былъ для этого человѣка полубогомъ, вѣщателемъ откровеній пророческихъ. Вѣдь, Говоруха-Отрокъ,-- и самъ-то съ головы до ногъ "типъ изъ Достоевскаго",-- дѣлилъ исторію русскаго культурнаго сознанія на "до Достоевскаго" и "послѣ Достоевскаго". Вѣдь онъ цѣлью жизни своей полагалъ написать колоссальную монографію-храмъ, въ которомъ папертью былъ бы "Тургеневъ" (это онъ отчасти выполнилъ), притворомъ -- "Левъ Толстой", а алтаремъ "Достоевскій".
Пожалуй, еще болѣе замѣчательно въ брошюрѣ Говорухи-Отрока другое признаніе. Извѣстный разсказъ В. Г. Короленко "Въ ночь подъ свѣтлый празднику" (полагаю, что онъ знакомъ всѣмъ читателямъ) довелъ сотрудника и опорный столпъ "Московскихъ Вѣдомостей" до торжественнаго провозглашенія даже вотъ какой ереси:
"Выставлено противорѣчіе между глубочайшими требованіями души христіанской я условіями дѣйствительности, выразившимися на этотъ разъ съ принципѣ государства. Что дѣлать: стрѣлять ли (по бѣжавшему арестанту) во имя огражденія общественнаго порядка и безопасности или не стрѣлять, покорствуя голосу Распятаго и Воскресшаго? Въ отвѣтѣ не можетъ быть сомнѣнія: "Нѣтъ, не стрѣлять" (Курсивъ Говорухи-Отрока).
По обыкновенію своему, Говоруха выставляетъ щитомъ весьма прозрачно мнимое недовольство разсказомъ, зачѣмъ де авторъ "поставилъ въ трагическое положеніе лицо вовсе не трагическое", и тому подобный арсеналъ эстетическихъ оговорокъ, вуалирующихъ истинное то впечатлѣніе. Но уже сожалѣніе Говорухи, что Короленко ослабилъ задачу свою, написавъ солдатика "растерявшимся и малодушнымъ", уже эти самые досадливые эпитеты и желаніе критика видѣть, на мѣстѣ несчастнаго часового, другого -- "стараго николаевскаго солдата, закаленнаго, покорнаго своему долгу, своей присягѣ до положенія живота" -- который, однако, тоже не выстрѣлилъ бы,-- уже эта жажда "истинно трагическаго" конфликта свидѣтельствуетъ, какъ потрясенъ столпъ русской реакціи рѣшительнымъ искусомъ Короленка.
-- Стрѣлять или не стрѣлять?-- спрашиваетъ, глядя въ глаза, спокойный и мягкій Короленко. А ему поспѣшно въ отвѣть:
-- Это самый плохой разсказъ, который вы написали.
-- Не въ томъ дѣло. Стрѣлять или не стрѣлять?
-- Ваша ошибка въ томъ, что вы поставили въ трагическое пол...