-- Стрѣлять или не стрѣлять?
И опустила глаза разбуженная совѣсть умнаго, грѣшнаго человѣка и сказала,-- съ большимъ надрывомъ и усиліемъ,-- по сказала:
-- "Нѣтъ, не стрѣлять.
Да еще и пояснила:
-- Здравый смыслъ долженъ подсказывать: "стрѣлять; иначе рухнетъ государство и водворится анархія". Непосредственное чувство съ ужасомъ отвращается отъ такого рѣшенія.
Поднимаетъ В. Г. Короленко голосъ противъ смертной казни -- вопроса, въ которомъ фразеологія человѣческая сдѣлала все, что могла, истощила всѣ свои доказательныя, убѣдительныя средства. В. Г. Короленко оставляетъ фразеологію въ сторонѣ, а беретъ быка за рога -- выводитъ предъ очи читателя наглядную неопровержимую логику фактовъ:
-- "До своего "обновленія" старая Россія знала хроническія голодовки и повальныя болѣзни. Теперь къ этимъ привычнымъ явленіямъ наша своеобразная конституція прибавила новое. Среди обычныхъ рубрикъ смертности (отъ голода, тифа, дифтерита, скарлатины, холеры, чумы) нужно отвести мѣсто новой графѣ: "отъ висѣлицы". Да, какъ не признать, что русская исторія идетъ самобытными и необъяснимыми путями. Всюду на свѣтѣ введеніе конституціи сопровождалось, хотя бы временными, облегченіями: амнистіями, смягченіемъ репрессій. Только у насъ вмѣстѣ съ конституціей вошла смертная казнь, какъ хозяйка, въ домъ русскаго правосудія. Вошла и расположилась прочно, надолго, какъ настоящее-бытовое явленіе, затяжное, повальное, хроническое".
А затѣмъ -- ужасы "человѣческихъ документовъ": облетѣвшіе весь міръ, "письма смертниковъ". Я уже имѣлъ случай говорить, что за границею брошюра В. Г. Короленко вызвала недоумѣніе простотою, спокойствіемъ своего тона. Въ юности, въ Москвѣ, я присутствовалъ однажды при страшно трудной хирургической операціи, которую, на панъ или пропалъ, дѣлалъ молодой, талантливый, прославленный своею добросовѣстностью и строго-научнымъ отношеніемъ къ дѣлу, докторъ Кни. Уже то, что онъ взялся за эту сомнительную операцію, было съ его стороны подвигомъ высокаго человѣколюбія и страшнымъ рискомъ для его репутаціи, такъ какъ Склифасовскій и еще какая-то хирургическая звѣзда нашли у больной противопоказанія, угрожающія, при неудачномъ не исходѣ, а даже только ходѣ операціи, смертью тутъ же, на столѣ. Никогда ни прежде, ни послѣ не видалъ я лица, болѣе прекраснаго и свѣтлаго совершеннымъ спокойствіемъ, чѣмъ было у Кни, когда стоялъ онъ съ ножемъ надъ усыпленною больною, намѣчая предполагаемый разрѣзъ. Я не долго оставался свидѣтелемъ операціи, потому что меня стала душить тошнота и, вмѣстѣ съ неожиданными слезами, поплыла во всемъ существѣ внезапная, обжигающая мысль: "Если операція не удастся, этотъ человѣкъ тоже умретъ!".-- И вдругъ, страннымъ образомъ, стало мнѣ жаль -- больше жаль, чѣмъ даже больную, лежавшую на столѣ, этого хирурга, идущаго либо спасти ее, либо умереть съ нею (я былъ увѣренъ!). А потомъ у меня стало темно въ глазахъ, а, когда просвѣтлѣло, все было кончена: больная спасена! Я теперь на лицѣ хирурга я опять прочелъ не гордый восторгъ успѣха и побѣды, но -- радость возвращенной жизни... Вотъ впечатлѣніе того спокойствія, въ обыденной простотѣ полагающаго душу свою за други своя, какое свѣтилось мнѣ тогда изъ глазъ благороднаго хирурга, производятъ на меня и снятыя страницы "Бытового Явленія". Да, это, конечно, не для латинской расы. Здѣсь хирургическій подвигъ Кни врядъ ли быль бы оцѣненъ: просто сдѣлано -- значитъ, просто и было. Когда Дуайенъ оперируетъ, фотографы щелкаютъ аппаратами, и на той же недѣлѣ синематографъ воспроизводитъ каждый жестъ, каждый момента.
-- Генералъ Каульбарсъ! Вы были сами проданы военному суду -- и судъ не состоялся только благодаря милости. Васъ помиловали. Почему же вы сами такъ немилостивы, что казнили Колю Котеля, отвергнувъ даже ходатайство суда о смягченіи его участи? ("Бытовое Явленіе"),
-- Г. статскій совѣтникъ Филоновъ! Лично я васъ совсѣмъ не знаю, и вы меня также. Но вы чиновникъ, стяжавшій широкую извѣстность въ нашемъ краѣ походами противъ соотечественниковъ. А я, писатель, предлагающій вамъ оглянуться на краткую лѣтопись вашихъ подвиговъ ("Сорочинская Трагедія").