Заработалъ оперативный ножъ. Забрызгали кровью факты,
-- "Я кончилъ. Теперь, г. статскій совѣтникъ Филоновъ, я буду ждать.
Я буду ждать, что, если есть еще въ нашей странѣ хоть тѣнь правосудія, если у васъ, у вашихъ сослуживцевъ и у вашего начальства есть сознаніе профессіональной чести и долга, если есть у насъ обвинительныя камеры, суды и судьи, помнящіе, что такое законъ или судейская совѣсть, то кто-нибудь изъ насъ долженъ сѣсть на скамью подсудимыхъ и понести судебную кару. Вы или я ".
Вы или я!
Въ этихъ словахъ вся литературно-гражданская жизнь Короленко. Изъ года въ годъ, изо дня въ день ищетъ онъ не только общей правды, но и частной справедливости, и вопросы правосудія -- его излюбленная тема, которую онъ смѣло ставитъ и въ художествѣ -- перомъ, и въ окружномъ судѣ -- защитительною рѣчью, и въ общественной жизни -- обличительнымъ открытымъ письмомъ либо потрясающимъ протоколомъ "Бытового Явленія". Всюду. И -- для земли, и для символовъ вѣчности. Судится жалкій чалганецъ "барахсанъ" Макаръ съ Великимъ Тойономъ за неправый приговоръ. Судится чортяка съ Янкелемъ и Мельникомъ. Судится философъ Сократъ съ богами Олимпа. И всѣ -- съ тою же простотой и прямотой. И всѣ съ тою же -- неизмѣнною -- нравственной побѣдой.
"Уступите же съ дороги, туманныя тѣни, заграждающія свѣтъ зари! Я говорю вамъ, боги моего народа: вы неправедны, олимпійцы, а гдѣ нѣтъ правды, тамъ и истина -- только призракъ. Къ такому заключенію пришелъ я, Сократъ, привыкшій изслѣдовать разныя основанія ".
Великолѣпный глубокомысленный разсказъ этотъ ("Тѣни"), вполнѣ достойный въ діалогѣ своемъ великаго философа, которому В. Г. Короленко поручилъ здѣсь роль резонера, можно считать автобіографическою аллегоріей и исповѣдью. Онъ долженъ былъ нравиться Л. Н. Толстому, если бы, конечно, онъ примирился съ прозрачностью, которая выдаетъ въ Сократовомъ "Невѣдомомъ" просто историческій авто-прогрессъ человѣчества и утверждаетъ, на мѣстѣ спущеннаго и компрометированнаго культа, гордую религію Разума. Но Достоевскій, если бы дожилъ, вѣроятно, пришелъ бы отъ "Тѣней" въ жестокое негодованіе, и гнѣвъ его, быть можетъ, раздѣлилъ бы Говоруха-Отрокъ -- православистъ, о которомъ Владимиръ Соловьевъ сказалъ, что онъ "вѣруетъ, какъ бѣсы: вѣруетъ и трепещетъ: Достоевскій причислилъ бы "Тѣни" къ разряду тѣхъ аллегорическихъ произведеній, которыя онъ такъ свирѣпо высмѣялъ въ пародіи на рукописную поэму Степана Трофимовича Верховенскаго ("Бѣсы"), гдѣ тоже "обладатель Олимпа убѣгаетъ въ комическомъ видѣ", и соединенное человѣчество поетъ гимнъ побѣдѣ и свободѣ своего коллективнаго духа, И любопытно, что Достоевскій былъ бы, пожалуй, правъ -- не въ гнѣвномъ смѣхѣ своемъ, а въ генеалогіи автора. В. Г. Короленко -- конечно, цѣликомъ вышелъ изъ того возвышенно-интеллигентскаго міросозерцанія, изъ "завѣщанія Грановскаго", которое Достоевскій сатирически хоронитъ въ лицѣ Степана Трофимовича. Послѣднему въ сыновья онъ, какъ извѣстно, навязалъ Нечаева, превративъ его также въ злобную каррикатуру. Но -- если бы у Степана Трофимовича, какъ у старика Карамазова, было нѣсколько сыновей, и хоть одинъ изъ нихъ-вышелъ бы такимъ, какъ мечталъ и воображалъ въ идеалѣ старый романтикъ, этотъ удачный сынъ былъ бы вылитый В. Г. Короленко. Безъ отцовской дряблости, тщеславія, безхарактерности, всезнающаго полузнанія. бѣлоручнаго барства, поверхностнаго вольтеріанства, дилетантской разбросанности, неразборчивости въ людяхъ и средствахъ, но съ отцовскимъ умомъ, талантомъ, вдохновеніемъ, отзывчивымъ сердцемъ, проницательнымъ чувствомъ красоты, съ отцовскою способностью къ изящному мышленію и точной діалектикѣ, съ отцовскимъ уваженіемъ къ исторической культурѣ, съ отцовскою твердою вѣрою въ всепобѣдную мощь человѣческаго Разума, съ отцовскимъ скептицизмомъ предъ всякою иною религіей или мистическою силою, съ отцовскимъ стремленіемъ освободиться отъ власти и обмановъ метафизическихъ величинъ. В. Г. Короленко, типическій передовой интеллигентъ-семидесятникъ, принялъ отъ Степана Трофимовича Верховенскаго, типическаго передового интеллигента сороковыхъ годовъ, законное идейное наслѣдство. Но -- онъ нашелъ въ себѣ характеръ, а характеръ указалъ ему боевое мѣсто въ громадно несущейся жизни; онъ прошелъ школу позитивнаго мышленія и выкроилъ изъ наслѣдственнаго родительскаго утопизма ясную практическую программу соціальной работы. Получилъ политическое воспитаніе не только у Добролюбова, Чернышевскаго, Елисѣева и Михайловскаго, который былъ ему старшій товарищъ, по и въ непосредственномъ культурно-освободительномъ служеніи народу, въ трудѣ, бѣдованіи, одиночествѣ и самообразованіи ссылки. Умѣлъ совершить то, о чемъ отцы лишь краснорѣчиво мечтали: принесъ себя въ жертву служенію своему и, неотрывно прикованный къ просвѣтительному долгу, пошелъ съ нимъ, какъ бодрый странникъ, радостно влачащій веригу свою, навстрѣчу скорбнымъ зовамъ измученнаго общества. Кстати,-- чтобы не забыть,-- объ идейныхъ странникахъ. Не странно ли, что въ кончинѣ Степана Трофимовича Верховенскаго Достоевскій чуть не дословно предсказалъ печальныя обстоятельства предсмертнаго бѣгства и кончены въ случайномъ захолустьи Льва Николаевича Толстого? А, если хотите, сходство легко поддается расширенію и дальше. Быть можетъ, всѣ щекотливыя несоотвѣтствія между домашней дѣйствительностью и общественнымъ ученіемъ, этикой и религіей Л. Н. Толстого, низведшія его въ родной семьѣ почти на ту же трагическую роль "подопечнаго", какою облекла Степана Трофимовича Верховенскаго въ своихъ Скворешникахъ Варвара Петровна Ставрогина, и, наконецъ, замучившія старика до рѣшимости необходимо бѣжать изъ Ясной Поляны, куда глаза глядятъ,-- быть можетъ, весь этотъ разладъ и развалъ истекалъ именно изъ того историческаго условія, что былъ этотъ великій отрицатель цивилизаціи и врагъ интеллигенціи -- самъ то -- по духу -- интеллигентомъ изъ интеллигентовъ: типическій человѣкъ пятидесятыхъ годовъ и, въ высшей степени, Степанъ Трофимовичъ Верховенскій!
Съ тою только разницею, что евангеліе попало Толстому въ руки не за полчаса до смерти, какъ Степану Трофимовичу, но за сорокъ лѣтъ -- и любопытное сходство -- тоже изъ демократическаго "мѣшка книгоноши": отъ Сютаева, Бондарева....
То мучительно-насмѣшливое -- сверху внизъ -- и въ то же время несомнѣнно завистливое -- снизу вверхъ -- отрицаніе, которымъ Достоевскій преслѣдовалъ вѣкъ и поколѣніе Степана Трофимовича (въ лицѣ хотя бы Тургенева) и породу его, не могло не отразиться въ потомствѣ Степана Трофимовича наслѣдственною расовою, такъ сказать, антипатіей.
Короленко не только печатно признавался, что не любитъ Достоевскаго, но и призвалъ на. помощь себѣ еще другой могущій авторитетъ: Глѣба Ивановича Успенскаго.