-- "Вы его любите?-- спросилъ Глѣбъ Ивановичъ. Я отвѣтилъ, что не люблю, но нѣкоторыя вещи его, напримѣръ, "Преступленіе и наказаніе", перечитываю, съ величайшимъ интересомъ.
-- Перечитываете?-- переспросилъ меня Успенскій, какъ будто съ удивленіемъ и потомъ, слѣдя за дымомъ папиросы своими задумчивыми глазами, сказалъ:
-- А я не могу... Знаете ли... у меня особенное ощущеніе.. Иногда ѣдешь въ поѣздѣ... И задремлешь... И вдругъ чувствуешь, что господинъ сидѣвшій противъ тебя... самый обыкновенный господинъ... даже съ добрымъ лицомъ... И вдругъ тянется къ тебѣ рукой... и прямо... прямо за горло хочетъ схватить... или что-то сдѣлать надъ тобой... И не можешь никакъ двинуться.
Онъ говорилъ это такъ выразительно и такъ глядѣлъ своими большими глазами, что я, какъ бы подъ внушеніемъ, самъ почувствовалъ легкое вѣяніе этого кошмара и долженъ былъ согласиться, что это описаніе очень близко къ ощущенію, которое испытываешь порой при чтеніи Достоевскаго".
Разъ ужъ вспомнилъ я о покойномъ Говорухѣ-Отрокѣ, то не хочется отойти отъ него,-- когда то онъ въ другой разъ понадобится, но взявъ отъ него красивой характеристики литературнаго таланта В. Г. Короленко. Оговорокъ она требуетъ немногихъ, а подъ эстетическою ея частью, полагаю, безъ зазора совѣсти, можетъ подписаться обѣими руками каждый чуткій къ художеству человѣкъ, безразлично -- лѣвый или правый.
Произведенія г. Короленко сразу располагаютъ къ себѣ читателя одного своею особенностью. Изъ-за этихъ произведеній ясно вырисовывается симпатичный образъ самого автора и невольно привлекаетъ къ себѣ. Читатель чувствуетъ, что авторъ много и скорбно задумался надъ ложными, болѣзненными и запутанными людскими отношеніями; но субъективное отношеніе автора къ явленіямъ жизни часто совпадаетъ съ объективною правдою, съ правдою самой этой жизни, а тонъ задумчивой, осмысленной и тихой грусти придаетъ рѣчи г. Короленко особую поэтическую прелесть. Читая его произведенія, какъ бы сживаешься съ авторомъ. Кажется, будто давнишній другъ, возвратившійся послѣ долгой разлуки, сидя у тлѣющаго камелька, разсказываетъ исторію своихъ скитаній, разсказываетъ и о себѣ, о томъ, что самъ пережилъ и перенесъ, и о другихъ, о томъ, что видѣлъ и слышалъ, А онъ видѣлъ много худого, но видѣлъ и хорошее. Онъ знаетъ жизнь, знаетъ ея темныя стороны, но знаетъ, что въ этой темнотѣ есть и просвѣты: онъ любитъ останавливаться на этихъ свѣтлыхъ точкахъ, любитъ указывать на нихъ. Онъ знаетъ цѣну людямъ, знаетъ, что это цѣна не высокая.
(Это ужъ Говорухѣ такъ хочется, чтобы Короленко зналъ; какой-же иначе былъ бы Говоруха ученикъ Достоевскаго?).
но тѣмъ болѣе онъ дорожитъ божественною искрою, таящеюся въ развращенной, падшей, потерявшей "образъ и подобіе" душѣ человѣческой. И онъ умѣетъ показать, какъ порой эта тлѣющая искра пробившись сквозь пепелъ, вдругъ вспыхнетъ и освѣтитъ все далеко кругомъ.
(Очень вѣрное замѣчаніе. Говоруха писалъ это гораздо раньше, чѣмъ появился на свѣтъ разсказъ "Рѣка играетъ", гдѣ изумительно изображена такая чудотворная вспышка въ никудышномъ лѣнтяѣ, перевозчикѣ Тюлинѣ).
Онъ знаетъ дѣну людской добродѣтели; знаетъ, что вѣдь это чистая случайность, если одинъ стоитъ наверху, а другой внизу, одинъ вознесенъ, а другой обезславленъ: онъ знаетъ цѣну людского мнѣнія, возносящаго и безславящаго; знаетъ, что это людское мнѣніе не проникнетъ и не можетъ проникнуть въ душу человѣческую, не можетъ не понять, что одинъ просто не имѣлъ случая и нужды переступить за. ограду закона, а другой, можетъ быть, и лучшій, и благороднѣйшій. переступилъ ее -- и, зная все это, нашъ авторъ по смущается внѣшностью; ему надо одно: отыскать искру Божію въ душѣ человѣческой, гдѣ бы ни вспыхнула эта искра -- въ душѣ ли оборваннаго бродяги, въ душѣ ли уличнаго вора или пропойнаго пьяницы, въ душѣ ли полудикаго Якута или пьяницы "попика", заброшеннаго судьбой къ этимъ полудикимъ Якутамъ. Онъ вѣритъ въ душу человѣческую и не вѣритътолько въ одно, въ фарисейскую добродѣтель. Онъ знаетъ что "оправданнымъ" ушелъ не добродѣтельный фарисей, а грѣшный мытарь, не смѣвшій даже поднять очи на небо и въ сокрушеніи только твердившій: "Господи! Буди милостивъ ко мнѣ грѣшному!" И вотъ вездѣ на тускломъ фонѣ жизни, среди жизненной лжи и путанницы, среди "гробовъ поваленныхъ, полныхъ тлѣнія и кистой", среди праздно болтающихъ, лгущихъ себѣ и другимъ, среди малодушныхъ и равнодушныхъ къ истинѣ, онъ старается отыскать этого "мытаря", бьющаго себя въ перси", посмотрѣть, что дѣлается тамъ, въ. глубинѣ его страдающей и измученной души, подсмотрѣть, какъ тамъ тлѣетъ и временами вспыхиваетъ яркимъ пламенемъ искра божественнаго огня... Осторожно прикасантся онъ къ язвамъ этихъ несчастныхъ, съ осторожною жалостью, съ осторожнымъ сочувствіемъ разсказываетъ объ ихъ страданіяхъ. Онъ знаетъ, что не только язвы своей, но и язвы чужой души позорно "выставлять на диво черни простодушной", а потому Избѣгаетъ малѣйшей утрировки и прикасается къ страданію съ тою стыдливою умѣренностью, которая характеризуетъ истинную доброту. Онъ понимаетъ, что "всѣ за всѣхъ виноваты", что есть и его вина во всемъ злѣ міра,-- значитъ нечего распинаться, значитъ стыдно лѣзть въ глаза со своимъ сочувствіемъ, со своимъ участіемъ.