(Изъ другихъ мѣстъ брошюры ясно, что фразу эту, которая иначе звучала бы жестокою двусмысленностью, Говоруха понималъ въ томъ смыслѣ, что неприлично рисоваться состраданіемъ, рекомендовать себя напоказъ, какъ натуру, особенно тонко воспріимчивую къ горестямъ міра и спеціально приспособленную къ возмущенію ими).
И когда онъ касается самыхъ скользкихъ сюжетовъ, это сознаніе даетъ ему возможность соблюсти тонкое чувство мѣры, составляющее главное условіе художественнаго разсказа. Этимъ нашъ авторъ отличается отъ безчисленныхъ нашихъ стихотворцевъ и беллетристовъ воющихъ и ноющихъ о людскомъ горѣ и о людскихъ страданіяхъ столь азартно, что поневолѣ приходитъ въ голову мысль, что они подобны "безстыдной нищей съ чужимъ ребенкомъ на рукахъ. Нашъ авторъ не судитъ, а лишь изображаетъ, осторожно и стыдливо прикасаясь къ язвамъ души, съ любовью подмѣчая всякое чистое движеніе этой души, стараясь, наконецъ, не скрыть душевныя язви своего ближняго, а покрыть ихъ своею любовью...
Въ этомъ, мнѣ кажется, особенность отношеніи г. Короленко къ своему сюжету. Въ этомъ же, какъ увидимъ далѣе, и сила и слабость его дарованій. Сила -- въ оригинальной правдивости и задушевности общаго тона; слабость -- въ шаткости его миро созерцанія,
(Не удивляйтесь странности обвиненія; это одна изъ лампадокъ, зажженныхъ во искупленіе хвалы еретику,-- Говоруха хочетъ сказать, что всѣмъ бы хорошъ Короленко, да вѣроисповѣданіе его не то).
въ эскизности и туманности его изображеній.
И, однако, странно. Пусть это недостатокъ -- эскизность и туманность, но именно этотъ недостатокъ придаетъ разсказу г. Короленко какую-то особенную прелесть.
Именно этотъ недостатокъ сообщаетъ его разсказу колоритъ, той задумчивой и грустной поэзіи, которая такъ неотразимо дѣйствуетъ на душу человѣческую.
Смотрите, вотъ сѣренькій, обыкновенный день; какою бѣдною и безцвѣтною кажется вся привычная обстановка, и эти сѣровато-грязные дома и эти намозолившія глаза улицы. Но вотъ наступила ночь, взошла луна, задернутая туманной дымкой, и льетъ на землю спой загадочный, мягкій, холодный свѣтъ,-- и все измѣнилось, все подернулось этимъ свѣтящимся туманомъ, измѣнилась и привычная обстановка, измѣнились дома, улицы, деревья, люди... Нѣтъ рѣзкихъ очертаній, нѣтъ яркаго изображенія; все выступаетъ изъ этого таинственнаго полусвѣта неясно и загадочно, по облеченное въ какую-то новую таинственную и поэтическую прелесть...
Такое же впечатлѣніе производимъ мягкій и изящный, задумчивый и задушевный колоритъ разсказа г. Короленко; въ душѣ звучатъ снова какія-то давно замолкшія струны, что-то вспоминается, такое задушевное и грустное, чудится будто встаютъ вокругъ какія-то давно забытью образы -- "образы безъ лицъ, безъ протяженья и границъ",-- хочется снова вѣрить и любить, и плакать тѣми чистыми слезами, какими люди умѣютъ плакать только на порогѣ юности, когда въ душѣ еще по замерли подъ ледянымъ дыханіемъ жизни --
"Негодованье, сожалѣнья,