Онъ еще глубже заглянулъ мнѣ въ глаза и прибавилъ:
-- И тѣ говорятъ спасибо".
Трудно положеніе писателя, идущаго, какъ сквозь строй, по скользкой дорогѣ темно и быстро растущей легенды, между двумя рядами, изъ которыхъ одинъ смотритъ на тебя, какъ на преступника и убійцу, а другой -- какъ на героя-мстителя. Нужно имѣть воистину богатырское спокойствіе духа, чистоту помысла и страшную нравственную силу увѣренности въ своей вѣрѣ, въ своемъ чутьѣ, въ своей логикѣ, чтобы совершить такой тернистый путь, не оступившись ложнымъ шагомъ ни подъ ревомъ махающихъ кулаками враговъ, ни подъ аплодисментами ласково улыбающихся, въ благодарномъ заблужденіи, друзей. Писатель, въ жилахъ котораго бродитъ, вмѣстѣ съ кровью, хоть капелька демагогической отравы, быть можетъ, сумѣлъ бы съ достоинствомъ пройти мимо угрозъ, по врядъ ли утерпѣлъ бы, чтобы какъ нибудь, хоть однимъ глазкомъ, не пококетничать въ сторону улыбокъ. Великій демократъ выдержалъ искусъ, едва ли даже сто замѣтивъ. Печаленъ и строгъ доброжелательный голосъ его и -- направо онъ принесъ не сожалѣнія, налѣво не признательность, а обѣимъ сторонамъ преподалъ судъ справедливости -- повторилъ, не взявъ назадъ ни единаго слова, горькія, учительныя правды.
"Впослѣдствіи не въ однихъ Сорочинцахъ при разговорахъ съ крестьянами объ этихъ событіяхъ мнѣ приходилось встрѣчать выраженіе угрюмой радости...
-- Ничего,-- говорилъ мнѣ молодой крестьянинъ, у котораго еще лѣтомъ болѣли распухшія отъ ревматизма ноги У меня нога не ходятъ, а онъ не глядитъ на божій свѣтъ...
Таковъ результатъ двухъ факторовъ: стоянія на колѣняхъ и вызваннаго этимъ чувствомъ мести за безнаказанныя насилія...
Но это но то дѣло, которое начато было въ Полтавѣ независимою печатью. Мы вызывали эту толпу, еще недавно стоявшую на колѣняхъ, къ дѣятельному, упорному, сознательному и смѣлому отстаиванію своего права прежде всего законными средствами. Она слишкомъ скоро получила удовлетвореніе иное, болѣе сильное и трагическое мрачное...
Мы потерпѣли неудачу. И я, можетъ быть, болѣе искренно, чѣмъ многіе сослуживцы покойнаго Филонова, былъ огорченъ его смертью. Не изъ личнаго сочувствія,-- послѣ всего изложеннаго я считалъ его человѣкомъ очень дурнымъ и жестокимъ... И не потому, что для меня съ этой смертью былъ связанъ рядъ волненій и опасностей, что за ней послѣдовалъ цѣлый годъ, въ теченіи котораго я былъ мишенью безчисленныхъ клеветъ, оскорбленій и угрозъ... Не потому, наконецъ, что эта кампанія, начавшись подложнымъ письмомъ въ Полтавѣ, перешла на столбцы правительственнаго органа и на парламентскую трибуну...
А потому, что выстрѣлъ, погубившій Филонова, разрушилъ также то дѣло, которое было начато независимой печатью, которое я считалъ и считаю важнымъ и нужнымъ"...
Говорухѣ-Отроку, какъ пылкому поклоннику Достоевскаго, очень хотѣлось найти въ творчествѣ Короленки излюбленную черту "смиренія". Ради этихъ поисковъ, притягивалъ онъ и цитаты изъ Достоевскаго, и цитаты изъ Тютчева. Но, въ концѣ-то концовъ, когда закрываешь его критическую брошюру, ясно чувствуешь, что авторъ либо грубо ошибся (что трудно: слишкомъ уменъ), либо грубо хитритъ, выдавая за смиреніе, дѣйствительно, основную черту творчества В. Г. Короленко -- спокойную искренность, съ которою пріемлетъ онъ и проводить въ жизнь "права человѣка". Голоса "свободы, равенства и братства" Говоруха-Отрокъ, самъ слишкомъ подавно знакомый съ ихъ нотами (въ семидесятыхъ годахъ Говоруха былъ революціонеромъ, судился по процессу 193-хъ, написалъ очень яркій передовой романъ; даже и по родству и по средѣ, окружавшей его юность, онъ принадлежалъ къ "лѣвой" группѣ русскаго общества: племянникъ Н. К. Михайловскаго), предпочелъ не узнать въ пѣсняхъ Короленка и -- на всякій случай -- смазалъ творимые послѣднимъ образы елеемъ смиренія изъ Пушкинской рѣчи автора "Братьевъ Карамазовыхъ". На самомъ дѣлѣ, быть можетъ, во всей русской литературѣ нѣтъ писателя болѣе "гордаго", чѣмъ В. Г. Короленко. Но гордость то его особенная: это -- гордость человѣческаго коллектива, сознавшаго свое достониство и силу, дружно работающаго, чтобы отстоять ихъ даже въ самой малой индивидуальной частицѣ своей. Частицамъ же коллектива -- какое основаніе, какой смыслъ, какая польза, какое право гордиться одной передъ другою? Онѣ -- всѣ равны, всѣ однородны, всѣ необходимы, и свобода, которую ищетъ и находитъ ихъ цѣлое, свѣтитъ одинаково въ каждой изъ нихъ, и для каждой изъ нихъ она -- одинаковое право. Внутри коллектива нѣтъ мѣста гордости. Гордость его обращена на борьбу съ внѣшними силами -- переживаніемъ старой первобытности, стараго человѣческаго разобщенія, старыхъ звѣрствъ, предразсудковъ и страховъ. Афоризмъ, семь лѣтъ тому назадъ обращенный въ формулу новаго русскаго міра: "Человѣкъ -- это звучитъ гордо!" -- раздался изъ устъ писателя, который считаетъ Короленко своимъ духовнымъ учителемъ. И, конечно,-- кто бы могъ понятъ и угадать будущаго пѣвца "бывшихъ людей-глубже и теплѣе, чѣмъ авторъ "Парадокса" и "Въ дурномъ обществѣ"?