Грекъ. Матросъ, а матросъ? Зачѣмъ у тебя эта рыба?
Матросъ. Какъ, зачѣмъ? Ѣсть!
Грекъ (съ глубочайшимъ презрѣніемъ). Ты будешь ее ѣсть?!
Матросъ (съ полнѣйшимъ убѣжденіемъ). Я буду ее ѣсть.
Грекъ. Тогда скажи, какъ ты ее приготовишь?
Матросъ. А какъ тамъ еще готовить? Положу въ котелокъ, сварю да съѣмъ.
Такого гастрономическаго кощунства чувствительный грекъ перенести не могъ: онъ бросилъ на матроса взоръ негодованія, прошепталъ: "извергъ естества!", упалъ и умеръ.
Надъ этимъ анекдотическимъ грекомъ принято смѣяться, но я -- хотя и не очень лакомка -- понялъ его на "Александрѣ", гдѣ, подъ псевдонимомъ ухи, подаются огромнѣйшіе куски великолѣпнѣйшей рыбы, которую, однако, невозможно ѣсть, ибо сварена она первобытнѣйшимъ образомъ, по способу перваго повара Адама, въ весьма подозрительномъ котелкѣ -- судя по мутной жижѣ, замѣняющей наваръ и далеко не благовонной. Словомъ, ничего отъ неразумныхъ дѣвъ не добьешься, а чего добьешься, то скверно. И лишь спиртные напитки подаются не только въ исправности, но даже какъ бы съ экстазомъ.
Движущаяся на аскетическій Валаамъ толпа переживаетъ на "Александрѣ" нѣчто въ родѣ хмельнаго заговѣнья. Поэтому, когда мы минули Шлиссельбургъ и вступили въ блещущее ровною бѣлизною Ладожское озеро,-- пароходъ былъ пьянъ вдребезги.
-- Володя!-- слышу умиленный, но заплетающійся лепетъ,-- спо-о-оемъ концертъ... составимъ хорчикъ... "Кая житейская сладость", напримѣръ? {Замѣчательная вещь! Я зналъ множество русскихъ запойныхъ пьяницъ, которые, въ болѣзни своей, жить не могли безъ этой "Житейской сладости"... Это словно бы гимнъ русскаго алкоголическаго гамлетизма! Всего любопытнѣе -- случай, разсказанный въ моихъ "Сибирскихъ этюдахъ": "Разливанное море".}