Мягкая бѣлизна неба и моря, мягкія излучины не высокаго берега, мягкій сыпучій песокъ подъ ногами, мягкое пѣніе ладожской волны,-- весь островъ мягкій, нѣжный, жизнерадостный. Здѣсь именно такому ласковому отшельнику жить и спасаться, какимъ былъ знаменитый мѣстный Израиль: "неисчерпаемый источникъ утѣшенія и привѣта",-- называетъ его архимандритъ Пименъ. Этотъ подвижникъ имѣлъ истинновсеобъемлющее широкое сердце, благословлявшее "и въ полѣ каждую былинку, и въ небѣ каждую звѣзду".
О, если бъ могъ всю жизнь смѣшать я,
Всю душу вмѣстѣ съ вами слить!
О, если бъ могъ въ свои объятья
Я васъ, враги, друзья и братья,
И всю природу заключить".
Это какъ будто объ Израилѣ писано. Онъ, какъ не кто другой, умѣлъ поддержать колеблющагося праведника и утѣшить кающагося грѣшника. Онъ не давалъ человѣку отчаяться въ себѣ. Его Богомъ была всепрощающая любовь и вѣчная надежда. Всѣ духовныя дѣти, какъ монастырскія, такъ и мірскія,-- а послѣднихъ хватило бы, чтобы населить весьма порядочный губернскій городъ: такъ широка была популярность Израиля!-- искренно любили и уважали его. "Въ преизбыткѣ любви" онъ всѣмъ давалъ своеобразныя названія. Кого назоветъ "царская жемчужина", кого -- "сладкая ягодка", иного "многострадальный", другого -- "сладость церковная". Та русская нѣжность для нѣжности, то стремленіе и озорника погладить по головкѣ, и паршивую овцу приласкать, что такъ хорошо понималъ Достоевскій, великолѣпно написавшій типъ русскаго старца, хотя все же его Зосима нѣсколько приподнятъ сравнительно съ Зосимами дѣйствительности, которыхъ теперь насмотрѣлся я вживѣ въ Валаамскомъ монастырѣ, и о которыхъ, покойныхъ, прочелъ множество біографій. Они проще, дѣятельнѣе, яснѣе и ближе къ толпѣ, ими чаруемой, чѣмъ Зосима Достоевскаго. Тотъ -- все-таки немножко какъ будто за стекломъ, "не тронь меня", а эти -- всѣ въ прибѣгающей къ нимъ за помощью и совѣтомъ жизни. Есть между ними апостолы ласковыхъ и кроткихъ упованій: не бойся, дескать, чадо! Христосъ все видитъ, все знаетъ, все понимаетъ -- и грѣхъ твой проститъ! Недаромъ онъ кровь свою за тебя пролилъ! Ступай, молись, да впредь не грѣши!.. Есть грозные пророки суроваго и мучительнаго покаянія, у которыхъ вѣчно и на умѣ, и на языкѣ -- геенна огненная, тьма кромѣшная, плачъ и скрежетъ зубовный, жестокій постъ, вериги, самоистязаніе, сверхсильная молитва. Но безучастныхъ нѣтъ. А если бываетъ такой, то -- уже по свершеніи долгаго, долгаго подвига участія къ нуждамъ чужой души, когда совершено все земное, и годы, и личное внутреннее самосознаніе старца требуютъ упорядоченія его собственнаго духовнаго міра, говорятъ ему: замкнись въ себѣ и не выходи,-- ты уже не человѣкъ... Въ исторіи Валаамскаго и Коневскаго подвижничества я нашелъ, собственно говоря, только одинъ, вполнѣ цѣльный образецъ подобнаго аскетическаго безучастія: это -- валаамскій монахъ-пустынникъ Аѳанасій, скончавшійся въ 1852 году, 80 лѣтъ отъ рожденія. Въ пустынную свою келью онъ не принималъ никого, мало съ кѣмъ говорилъ, и только по необходимой надобности, и особенно удалялся отъ бесѣды съ мірскими людьми, говоря:
-- Я за нихъ Богу отвѣта не дамъ, а за себя непремѣнно истязанъ буду. Господь не спроситъ: почему ты другихъ не спасъ?.. а -- почему самъ не спасся? Я пошелъ въ пустыню не для того, чтобы другихъ назидать, но для того, чтобы въ ней оплакивать мои грѣхи!
Выйти изъ келіи -- хотя бы за сборомъ топлива -- онъ почиталъ уже грѣхомъ. Какъ аскетъ совершенно восточнаго типа, онъ имѣлъ способность застывать по шести часовъ въ такъ называемой "умной молитвѣ" -- упражненіи, роднящемъ между собою аскетовъ не только всѣхъ христіанскихъ вѣроисповѣданій, но и всѣхъ религій міра, возвысившихся до идеи духовнаго самосовершенствованія, приближенія человѣка къ божеству. Умную молитву знаютъ и буддизмъ, и іудаизмъ, и магометанство. Упражненіе это -- столько же физическое, сколько нравственное, и необычайно трудно съ той и другой стороны. При полной неподвижности тѣла надо мысленно всецѣло сосредоточиться на идеѣ божества и на молитвѣ ему. Это -- молчаливый экстазъ, совершенно извлекающій человѣка изъ окружающей обстановки; міра болѣе не существуетъ; духъ витаетъ гдѣ-то внѣ времени и пространства. Оторваться "умною молитвою" отъ дѣйствительности на нѣсколько минутъ -- дѣло возможное для каждаго вѣрующаго человѣка, особенно, если онъ склоненъ къ восторженности и обладаетъ впечатлительными нервами. Но выдерживать себя по шести часовъ въ сутки въ ничѣмъ не развлекаемомъ и не смущаемомъ экстазѣ -- подвигъ, предъ которымъ робко отступали даже такіе истязатели своей плоти, какимъ, напримѣръ, былъ въ годы своего послушанія творецъ современнаго Валаама, великій игуменъ его Дамаскинъ -- одно время товарищъ Аѳанасія по пустыни. Отрубленный отъ міра, погруженный въ "умную молитву", Аѳанасій думалъ только о смерти и о загробномъ разсчетѣ за угасающую уже жизнь. А между тѣмъ родомъ этотъ угрюмый умъ былъ изъ тульскихъ оружейниковъ -- самаго нищаго, но самаго веселаго и безпечнаго народа, между всѣми ремесленниками Россіи, отличеннаго наибольшимъ развитіемъ способности ничуть не думать о завтрашнемъ днѣ. Одинъ изъ монаховъ, побывавъ въ Тулѣ, сталъ разсказывать отцу Аѳанасію о нынѣшнемъ устройствѣ этого города, о новыхъ зданіяхъ, площадяхъ, широкихъ улицахъ.
-- Братъ,-- мрачно остановилъ его пустынникъ,-- скажи лучше мнѣ, много ли понадобится досокъ для моего гроба и великъ ли холмъ земли подымется надъ моимъ прахомъ.