Но повторяю: Аѳанасіи -- какъ ни высоко ставитъ ихъ монашество, зрящее въ подвигѣ ихъ приближеніе къ идеалу древнихъ пустынныхъ отцовъ -- все же исключеніе, а не общее правило. Аѳанасіевъ ставятъ въ образецъ, мечтаютъ достигнуть ихъ величественнаго безстрастія, но живость славянскаго ума и мягкость славянскаго сердца рѣдко кому даетъ уйти на подобную степень отчужденія.
-- Ахъ, ужъ этотъ мнѣ грѣшный міръ! Погибну я за общеніе съ нимъ и вниманіе къ его нуждамъ!-- сокрушенно говоритъ русскій подвижникъ и... въ то же время всю жизнь проводитъ въ заботахъ и хлопотахъ о горѣ и грѣхѣ именно этого гибельнаго міра, искупая свою святую "вину" почти невѣроятнымъ самомучительствомъ и желѣзнымъ терпѣніемъ во всякой житейской напасти. Любвеобильный Израиль, помянутый выше, всю жизнь тяжко болѣлъ ногами; въ концѣ жизни, онѣ у него загнили до колѣнъ, почернѣли и высохли, "стали какъ желѣзныя". Страданія его были ужасны, но никто не слыхалъ, чтобы онъ стоналъ или охалъ; "только, бывало, поморщится и всегда благодарилъ Бога". Жалѣвшимъ о мучительности его недуга больной неизмѣнно отвѣчалъ стихомъ апостола Павла:
-- Недостойны страсти нынѣшняго вѣка къ хотящей славѣ явитися въ насъ.
Израиль умеръ 11-го марта 1856 года, проживъ въ Коневской обители пятьдесятъ лѣтъ. Кроткая душа его до сихъ поръ какъ будто не отлетѣла отъ этихъ мѣстъ. Блуждая по мхамъ и розоватому граниту излучинъ Коневскаго скита, я ничуть не изумился бы, если бы вдругъ раздвинулись блѣдныя, дѣвственныя зелени подсосеннаго кустарника и ласково глянулъ бы изъ нихъ сѣдобородый, старческій обликъ, въ клобукѣ, съ умными, глубоко-проницательными очами.
-- Полюбуйся, молъ, полюбуйся, соколикъ, на Божью красу моего острова... Надо природу любить: она святая, въ ней вѣчное Божество землѣ себя оказываетъ.
А кругомъ и впрямь -- чѣмъ ярче разгоралось новорожденное утро, тѣмъ роскошнѣе развертывалась святая краса. Старое Нево -- нѣжно-голубое, съ бѣлесыми полосами, вдали -- у берега трепетало все розовое. Жемчужный прибой не стучалъ больше прямикомъ о берегъ, но разстилался по немъ косыми, продольными волнами, словно ложился въ постель и подушку себѣ примащивалъ, чтобы поудобнѣе улечься и послаще заснуть. Прямыя высокія сосны, розовый гранитъ, скитская церковь, далекія рыбачьи лодки въ просторѣ озера -- все опрокинулось въ воду отвѣснымъ и чистымъ отраженіемъ... Чижъ весело запищалъ въ кустарникѣ, хрюкнула какая-то звѣрюга, жалостно допѣваютъ отходную минувшей ночи кусаки-комары, укладываясь спать подъ росистые листья, озабоченный дятелъ бѣгаетъ по соснѣ, выбирая, гдѣ ему застучать носомъ... Вся природа -- какъ передъ смотромъ -- будто напряглась, подтянулась и ждетъ, въ веселомъ и нервномъ возбужденіи, царственно грядущаго въ нее дня. И вспыхнуло солнце,-- и не стало больше полутѣней: міръ утонулъ въ золотомъ сіяніи... И звонко, и радостно запѣли за рощею монастырскіе колокола.
III.
Валаамъ.
l.
Божья тишь...