День тихо меркнетъ въ заревѣ безоблачнаго заката.

Свѣжій, съ крѣпкою, веселою зеленью, молодой кленокъ смотритъ въ открытое окно моей кельи. Въ половинѣ іюля на Валаамѣ еще весна: цвѣтетъ сирень, калина, жимолость, жасминъ; только что сошелъ съ лѣсныхъ полянъ ландышъ, и, на смѣну ему, заблагоухала по низинамъ бѣлая и стройная лѣсная фіалка-любка.

Ароматъ, тишь, безвѣтріе и сонъ. Вечернее правило выслушано, монахи разошлись по своимъ кельямъ, сторожъ десять разъ ударилъ въ часовой колоколъ, и десять разъ пропѣли аккордами, вторя ему, дремучіе лѣса и зеркальныя озера. Монастырь и гостиница наглухо запираютъ свои двери. Ночь.

Вдыхаю полною грудью плывущій въ окно влажный и темный воздухъ, и чѣмъ таинственнѣе сгущается мракъ, чѣмъ глубже тишина вокругъ, тѣмъ пытливѣе устремляются въ ночь недремлющія очи, тѣмъ явственнѣе слышитъ сторожкое ухо какіе-то надземные звуки, глухую гармонію сонной природы. Здѣсь столько слышишь церковныхъ пѣснопѣній ухо такъ свыкается съ нимъ, что они то и дѣло просыпаются въ музыкальной памяти безсознательно, начинаютъ звучать въ воображеніи -- точно и въ самомъ дѣлѣ гдѣ-то еще поютъ, еще славословятъ. Гудитъ ли комариная стая, гулко встряхнетъ ли верхушки деревъ внезапно налетѣвшій порывъ вѣтра,-- въ стонѣ и лиственномъ шумѣ вдругъ откликнется глухимъ и далекимъ напѣвомъ незримая всенощная, свершаемая природою послѣ всенощной людской ..

Путешественникъ по Востоку разсказывалъ мнѣ недавно, что индійскіе брамины имѣютъ обыкновеніе отдѣлять въ своихъ жилищахъ одну комнату, куда предписывается имъ входить не иначе, какъ если они чувствуютъ себя вполнѣ въ духѣ, въ свѣтломъ и любвеобильномъ настроеніи. Комната эта убирается коврами и мебелью по вкусу хозяина, украшается его любимыми цвѣтами, въ ней курятся любимыя его благовонія. Войдя въ этотъ храмъ своихъ симпатій, въ этотъ уголокъ личнаго спокойствія и земного счастья, браминъ остается въ немъ, покуда не почувствуетъ въ душѣ пресыщенія и скуки. Тогда онъ спѣшитъ уйти: священная комната не должна оскверняться непріятными помыслами и настроеніями. Браминъ вѣритъ, что довольный и нравственно уравновѣшенный человѣкъ распространяетъ отъ себя флюиды довольства и нравственнаго равновѣсія, и что они остаются въ атмосферѣ помѣщенія, гдѣ ему чувствовалось такъ хорошо, и, умножаясь, съ каждымъ новымъ посѣщеніемъ, накопляются въ незримое море благосклонныхъ токовъ, вѣчно струящихся и могуче воздѣйствующихъ на человѣческую природу. Когда подобное накопленіе свершится, браминъ начинаетъ посѣщать свою психическую лабораторію уже не въ минуты радости, но, наоборотъ, когда ему не по себѣ, когда бѣда за плечами, и нужно утѣшеніе. И комната, напитанная ласковыми и кроткими флюидами, мало-по малу подчиняетъ себѣ огорченную душу, умиротворяетъ мятущееся сердце, снимаетъ съ человѣка безразсудный гнѣвъ, водворяетъ въ права свои спокойную разсудительность, мудрый и снисходительный разумъ. Нѣчто въ родѣ какъ бы нравственной кладовой, куда ходятъ за новымъ запасомъ добраго расположенія духа, когда старый весь истраченъ въ чаду и зловоніи житейской кухни {Это -- въ родѣ того, какъ гегеліанецъ Кирѣевскій ходилъ къ Иверской молиться не потому, что вѣрилъ въ чудотворность иконы, но потому, что -- "мѣсто наплаканное": незримый складъ столѣтіями накопленной скорби, слезъ и жалобъ человѣческихъ... 1905.}.

Эта причудливая теорія накопленія благихъ флюидовъ невольно припомнилась мнѣ, когда -- въ первый день пребыванія на Валаамѣ -- я одиноко бродилъ по его садамъ и рощамъ. Здѣсь сказывается тысячелѣтіе молитвы. Воздухъ напоенъ ею; она -- дыханіе этихъ оторванныхъ отъ міра острововъ. Вѣрующій вы или невѣрующій, она захватываетъ васъ, заставляетъ мечтать и грезить. Глядя на воды прозрачныя, на многосаженную глубину, съ опрокинутымъ въ нихъ недвижимымъ отраженіемъ храмовъ и часовенъ, начинаешь понимать древне-русскія преданія о "церковищахъ", о святомъ градѣ Китежѣ, ушедшемъ отъ Батыя неистоваго въ хрустальную глубь лѣсного озера. Стоишь гдѣ-нибудь на далекой опушкѣ, ладожская волна, переливаясь черезъ камни, ласково шепчетъ, лижетъ твои ноги, въ береговыхъ кустахъ мелодически перекликаются звонки коровъ, бродящихъ на вольномъ подножномъ корму, безъ пастуха и призора, взоръ тонетъ въ широко развернутой дали голубого озера, мелкіе острова, въ щетинѣ сосновыхъ и еловыхъ лѣсовъ, чуть дымятся вечернимъ туманомъ -- точно дышатъ, заснувъ на волнахъ, гигантскіе киты... И тутъ-то,-- черезъ лѣса, за семь, за десять верстъ,-- тихо внятный благовѣстъ. "Пустыня внемлетъ Богу". Сѣдые клубы надводныхъ паровъ свиваются въ темнѣющемъ просторѣ хороводами бѣлыхъ ангеловъ... "Пришедше на западъ солнца, видѣвше свѣтъ вечерній, поемъ Отца, Сына и Святаго Духа Бога!.."

За истекшій день я испыталъ много живыхъ и новыхъ впечатлѣній. Съ Коневца мы уѣхали отвратительно. Прощальное лаканье водки и пива началось съ утра, и можно было лишь радоваться, что, натощакъ, пьяницъ скоро развезло и большую часть -- отъ хмеля и тихой тряски парохода -- сморило крѣпкимъ сномъ. Палуба спящая, усѣянная обезсиленными, безобразными, неприлично разбросавшимися тѣлами, противна, но хоть молчалива. Мѣдникъ, везомый богатыремъ Петромъ Николаевичемъ на Klosterkur, ухитрился какъ-то надуть своего проводника: кто его и когда угостилъ,-- Богъ вѣсть; сейчасъ онъ сидитъ на чужомъ узлѣ, краснѣе свеклы и пьянѣе вина, и наглѣйшимъ образомъ дразнитъ своего покровителя:

-- Вотъ -- выпилъ, и что ты съ меня возьмешь? Премѣнить того тебѣ, другъ любезный, не предвижу окончательной возможности.

Другъ любезный смотритъ на пьянчугу съ сумрачною гадливостью. Онъ очень хорошо и самъ понимаетъ, что, разъ человѣкъ напился, "премѣнять" тутъ уже нечего. Сконфуженъ и золъ на себя, что не усмотрѣлъ онъ -- страшно. Нахмурился звѣремъ и, на всѣ наглости жалкаго человѣка, только повторяетъ односложно:

-- Ладно съ. Ужо-съ. Увидимъ-съ.