Проходимъ мимо низменнаго Тихвинскаго острова. Это -- какъ бы первое предостереженіе пароходу: мы уже въ валаамскихъ водахъ, хотя до самаго Валаама еще двадцать пять верстъ. Вчерашній игривый батюшка стоитъ у барьера съ мрачнымъ видомъ человѣка, у котораго дьявольски ломить голову съ похмелья, и грызетъ лимонъ. Спутницы богомолки пытаются вовлечь его въ прежнее празднословіе, но напрасно: батюшка вступилъ на стезю благоразумія и на соблазнъ порока даже ухомъ не ведетъ. Тепло и свѣтло. Вдругъ, сразу, мы погружаемся въ холодъ и какое-то матово-бѣлое сіяніе, полупрозрачное, точно передъ глазами опустили, въ нѣсколько слоевъ кисеи, мягкій пологъ. Это -- мы вплыли въ полосу пресловутаго ладожскаго тумана. Такихъ странныхъ тумановъ я нигдѣ еще не видалъ. Самого тумана не видишь, но, изъ-за него, не видишь и ничего другого дальше двухъ-трехъ саженъ разстоянія. Сырости особой не чувствуешь, а уже успѣлъ продрогнуть до костей, и въ жилы предательски пробирается лихорадка. Море -- совершенно молочнаго цвѣта, съ тѣми же блѣдными отливами перламутра, что играютъ, подъ солнцемъ, на кипящемъ молокѣ. Небо льетъ прежній ясный свѣтъ, но само выцвѣло въ тонъ моря; блѣднымъ и огромнымъ въ туманѣ призракомъ пронеслась надъ пароходомъ молчаливая чайка. Дикая, фантастическая бѣлизна, сквозь которую,-- пыхтя, сердясь и посылая за собою черный, низко плывущій, придавленный сыростью къ морю, дымъ,-- проходитъ "Александръ",-- гнетуще ложится на душу. Озябшіе пассажиры пріумолкли, прячутся по каютамъ. Мы -- въ какой-то таинственной зимѣ, внезапно ворвавшейся въ знойное лѣто. Стоя на кормѣ, ослѣпленный этимъ бѣлымъ холодомъ, я начинаю живо понимать блистательную картину полярнаго тумана, начертанную Эдгаромъ Поэ въ заключительныхъ строкахъ "Путешествія Артура Гордона Пима"... Такъ и чудится: вотъ сейчасъ распахнется бѣлый занавѣсъ, скрывающій отъ насъ, куда мы ѣдемъ, гдѣ ѣдемъ, откуда ѣдемъ, и протянетъ къ намъ властныя руки тотъ мистическій бѣлый гигантъ, въ чьихъ роковыхъ объятіяхъ исчезли нѣкогда бѣдный Нимъ и Петерсъ, съ ихъ утлою лодкою...
Занавѣсъ распахнулся. Въ прорѣху его хлынули солнечные лучи, голубое небо, веселое, бодрящее тепло, а, вмѣсто бѣлаго гиганта, мы увидѣли въ верстѣ-другой предъ нами темно-зеленые боры на гордыхъ обрывахъ Валаамскихъ скалъ. Все на пароходѣ ожило, засуетилось. Вздохи, крестное знаменіе...
-- Господи Батюшко!-- шелестятъ отъ носа до кормы старушечьи молитвы,-- Царица Небесная!
"Козлища", разбуженные толчками товарищей, вытрезвленные холодомъ только что пройденнаго тумана,-- въ замѣтномъ упадкѣ духа. Напрасно улыбаются имъ быстро скользящіе мимо острова своими позолоченными солнцемъ елями и румянымъ гранитомъ: они тупо смотрятъ на ждущую ихъ обитель, и почти на всѣхъ этихъ искаженныхъ и блудныхъ лицахъ я читаю одну и ту же тоскливую мысль:
"Тутъ, братъ, ау! не разгуляешься!.."
-- На манеръ узника Дрейфуса,-- остритъ зеленолицый "пиджакъ", открывшій вчера въ адскомъ воинствѣ новаго бѣса -- Алкоголя.
Спускаюсь внизъ, укладываю свои вещи, прохожу затѣмъ, внутренностью парохода, черезъ второй и третій классы, мимо машины, на носовую палубу. По пути слышу задушенные вопли и неистовое водное чупаханье. Гляжу... Нѣтъ, ей Богу, у Петра Николаевича есть характеръ! Шуйцею онъ склонилъ своего паціента подъ кранъ насоса, а десницею качаетъ ему на голову ледяную воду. Паціентъ, съ дурного похмелья, кашляетъ, захлебывается, трепыхается въ рукахъ мучителя, точно рыба на пескѣ,-- а тотъ, ничто же сумняшеся, давитъ, знай, дарованными ему отъ природы клещами, да качаетъ ведро за ведромъ, приговаривая:
-- Чистенькіе пріѣдете. И предъ людьми опрятны, и Господу Богу милы.
Мнѣ стало смѣшно, и я поспѣшилъ наверхъ. Мелькнули крестъ и маякъ Никонова Мыса, откипѣли бѣлые прибои Порфирьевскаго острова и Александріи, сверкнула сквозь сосны и ели, ее переросшія, блестящая глаза церкви въ Предтеченскомъ скиту. Дико и чудно наростаютъ предъ нами священныя дива Валаама,-- и вотъ, радостный, нарядный, чистенькій, бѣленькій, всплываетъ вдругъ, высунувшись изъ-за темнаго, щетинистаго мыса, скитъ св. Николая Чудотворца, сіяя золотою маковкою. Онъ -- точно каменный корабликъ, оснащенный соснами вмѣсто мачтъ, съ фонаремъ маяка на носу, съ величественнымъ гранитнымъ крестомъ на рулѣ. Въ немъ есть что-то пловучее; островокъ этотъ какъ будто стремится оторваться отъ общей массы тяжелаго, гранитнаго Валаама и помчаться, по волѣ вѣтра, въ широкій озерный просторъ. Никольскій скитъ -- стражъ стараго Нево и вѣстникъ Валааму объ его настроеніи. Когда на озерѣ туманъ или заходитъ черная буря, колоколъ Никольскаго скита рѣдкимъ и протяжнымъ благовѣстомъ оповѣщаетъ о томъ валаамцевъ -- совершенно такъ же, какъ петербуржцевъ при наводненіи -- пушка Петропавловской крѣпости.
"Александръ" испускаетъ жалобный свистокъ, дѣлаетъ крутой поворотъ и входитъ въ Монастырскую бухту. Я не мало скитался по бѣлому свѣту, и видами удивить меня трудно. Но, когда сразу -- въ рамкѣ природной изсѣра-розовой набережной, черный съ обѣихъ сторонъ отраженіями вѣковыхъ боровъ и хрустально-ясный въ среднемъ теченіи -- развертывается предъ глазами глубокій, въ нѣдра лѣсовъ бѣгущій, заливъ, съ высокимъ бѣлымъ монастыремъ, подъ голубыми крышами, на высокой зеленой горѣ,-- у меня невольно духъ захватило, и изъ груди вырвалось: