-- А-а-ахъ!..

Могучій, царственный видъ. Все дышитъ здѣсь несокрушимою, неистощимою силою. И этотъ первозданный гранитъ, отвѣсно обрубленный въ уровень къ холоднымъ пучинамъ; и эти тихія на видъ, но съ богатырскимъ теченіемъ воды -- восьмидесятисаженной глубины у самаго берега; и вѣковыя сосны, что качаютъ надъ ними свои мудрыя, еще шведа памятующія головы: каждую -- хоть сейчасъ руби на мачту военнаго корабля. Весь Валаамъ -- неприкосновенное лѣсное царство. Дерево идетъ здѣсь на потребу человѣка и становится стяжаніемъ топора, лишь когда свалитъ его ладожская буря или подточитъ внутренняя болѣзнь. Монахи свято хранятъ свои дебри. Лишь самая необходимая и спѣшная стройка заставляетъ ихъ умертвить одного или двухъ изъ хвойныхъ великановъ, что сторожатъ неисчислимою ратью валаамскія стѣны. Рубка дерева здѣсь -- событіе; о немъ долго говорятъ потомъ, отъ него считаютъ дни, какъ отъ календарной примѣты. Дрова на обитель еще очень недавно поставляли исключительно залетные съ Нево ураганы. Когда эти стихійные дровосѣки врываются въ Валаамскія дубравы, въ нихъ начинаются ужасы. Вихри истребляютъ изъ лѣса всю древесную фальшь -- все крѣпкое, здоровое снаружи, но слабое и больное внутри. Деревьевъ съ выгнившею, трухлявою сердцевиною много на Валаамѣ. Духовный описатель и историкъ его говоритъ по этому поводу весьма красиво и образно: "Едва во сто лѣтъ достигаетъ на Валаамѣ дерево естественной своей величины: преодолѣвъ въ своей молодости тягости сѣверной жизни, оно почти всегда заболѣваетъ сердцемъ, и въ старости, а нерѣдко и въ зрѣломъ возрастѣ сокрушаетъ его сильная Ладожская буря"... Въ настоящее время,-- когда братія стала очень многолюдною, гостей перебываетъ въ монастырѣ до 40000 душъ и болѣе въ годъ, обитель обзавелась мастерскими, потребляющими массу дровъ, и раскидалась на множество скитовъ,-- валежника на топливо уже не хватаетъ. Но монахи купили лѣсной участокъ на финляндскомъ берегу и вырубаютъ его на дрова, а своихъ дремучихъ дубравъ все-таки не трогаютъ. Наѣзжающіе въ обитель для прогулокъ финны изъ Сердоболя и Кексгольма -- что называется -- зубами щелкаютъ отъ зависти.

-- Намъ бы эти острова!-- говорятъ они,-- Боже мой, что бы мы тутъ устроили, какую культуру развели.. Вѣдь, милліоны въ однихъ лѣсахъ у васъ растутъ.

Но монахи валаамскіе -- не изъ тѣхъ столичныхъ иноковъ, что гонятся за барышами и ради нихъ готовы на любые компромиссы съ "міромъ". Они твердо держатся исконнаго валаамскаго девиза: самъ Богъ, создавая далеко отрѣзанные отъ берега Ладожскіе острова, предназначалъ ихъ для благочестиваго пустынножительства во имя Свое. "Промысломъ Спасителя міра назначенъ ты для селенія иноковъ!" -- вдохновенно характеризовалъ валаамскій архипелагъ Гавріилъ, архіепископъ новгородскій, въ грамотѣ 1787 года, вводившей на Валаамѣ уставъ Саровскаго пустынножительства. Вѣрные девизу, монахи не только не уступаютъ міру ни пяди своей земли, но, наоборотъ, стараются включить въ поясъ своихъ владѣній и всю финскую Ладогу. Геніальный хозяинъ, игуменъ Дамаскинъ (ум. 1881) -- маленькій валаамскій Петръ Великій -- расширилъ монастырскую территорію покупкою пяти острововъ: Германова -- по-фински Суска Солма, Сергіева -- Путосари, Тихвинскаго -- Вогнаннаго, Мигорки и Елая. Площадь этихъ "колоній" почти равняется самой "метрополіи" -- Валааму. Пріобрѣсти острова у частныхъ владѣльцевъ Дамаскину, конечно, не стоило большого труда, но финляндскія власти оказали энергическое противодѣйствіе переходу столь обширныхъ и выгодныхъ угодій въ руки русскаго монастыря. Купчія не утверждались двѣнадцать лѣтъ, но Дамаскинъ и правая рука его,-- впослѣдствіи тоже игуменъ -- Іонаѳанъ добились своего; дѣло представлено было на Высочайшее усмотрѣніе, и 28 то августа 1878 года Императоръ Александръ II указалъ -- "означеннымъ островамъ быть достояніемъ Валаамскаго монастыря въ вѣчное владѣніе". Какъ только монахи пріобрѣли острова, такъ сейчасъ же завели на нихъ и валаамскій порядокъ: все -- лѣсъ, звѣри и птицы въ лѣсу, воды и рыба въ водахъ -- стало заповѣднымъ. Въ финское время Сергіевъ и Германовъ острова были гранитными пустырями, а сейчасъ -- послѣ тридцатитрехлѣтняго монашескаго хозяйства -- они шумятъ бодрыми и частыми лѣсами. Да и самъ Валаамъ -- до послѣдняго и уже окончательнаго водворенія на немъ монаховъ, послѣ шведскаго разоренія, при Петрѣ Великомъ -- очевидно, былъ грудою оголенныхъ, непривѣтныхъ скалъ. Гравюра XVII вѣка, съ видомъ древняго деревяннаго монастыря, изображаетъ Валаамъ безлѣснымъ, а строитель монастыря, о. Ефремъ,-- на запросъ с.-петербургской духовной консисторіи, почему валаамцы не пользуются своимъ лѣсомъ, а гонятъ бревна и тесъ изъ Олонца, съ Сердобольскаго и Самшинскаго погостовъ -- далъ въ 1763 году такой отзывъ:

-- Монастырскій лѣсъ не употребляется ни въ какое строеніе, развѣ на починку, по самой нуждѣ выбираніемъ годныхъ бревенъ, понеже оныхъ мало имѣется.

Хитро и упрямо развивается валаамская растительность. Изъ 3100 десятинъ монастырскаго землевладѣнія -- развѣ пятая доля годна къ обработкѣ,-- включая сюда и лѣсоразведеніе,-- съ общехозяйственной точки зрѣнія. Остальное -- луда, сплошной темно-сѣрый камень, либо поросшій мхами, брусничникомъ, мелкимъ уродливымъ кустарникомъ, либо вовсе голый. Луда, подъ вліяніемъ вѣтровъ, рыхлѣетъ съ поверхности, разсыпается и, мало-по-малу, превращается въ землю -- красноватаго цвѣта и весьма мало плодородную. Но валаамскія деревья и ей рады. Мѣстной соснѣ, ели, березѣ только бы зацѣпиться гдѣ-нибудь корешкомъ, а ужъ расти она будетъ. Прямо глазамъ не вѣришь, наблюдая ихъ плутоватое корнепусканіе. На Святомъ Острову, вблизи пещеры преп. Александра Свирскаго, надъ дорогою "виситъ" сосна, какъ будто прилипшая къ огромной скалѣ сплошного гранита. Снизу вы видите, какъ стволъ сужается въ корень, какъ бы исчезающій въ скалѣ. Но, обходя послѣднюю, убѣждаетесь, что вовсе нѣтъ: дерево отвергло твердую и непитательную среду предложенной ей луды, круто перекинуло черезъ нее корень трехсаженнымъ размахомъ, инстинктомъ нанюхало кусочекъ суглинка, впилось въ него жадными щупальцами и сосетъ-питается уже многія десятилѣтія.

-- Видите, какъ окрутило!-- восторгался монахъ, мой проводникъ.-- Теперь они другъ дружкѣ помогаютъ: дерево камню, а камень дереву. Камень защищаетъ дерево отъ сѣвернаго вѣтра, а дерево, связавъ камень корнемъ, не позволитъ ему распластаться и разсыпаться.

Въ Московскомъ проливѣ я видѣлъ, впрочемъ, диво совсѣмъ обратнаго порядка: сосна расколола корнемъ гранитную скалу; корень -- толстый, корявый -- удавомъ ползетъ подъ глыбою, прижавшею его, какъ прессъ-папье въ нѣсколько десятковъ тысячъ пудовъ. Гранитъ подъ нимъ, гранитъ надъ нимъ.

-- Какъ могло это случиться?

-- Очень просто. Нашъ гранитъ несокрушимо твердъ для заступа и молота, но морозъ и вообще рѣзкія климатическія перемѣны производятъ въ немъ трещины. А ужъ если треснула глыба, то ее -- словно ножомъ -- такъ сверху донизу и раскроитъ.