-- Что это у тебя за икона въ кельѣ?-- спрашиваетъ Евфимій Дамаскина.
-- Родительское благословеніе...
-- Она у тебя лишняя. Отдай ее въ церковь.
Дамаскинъ -- тогда еще послушникъ Даміанъ -- даже словомъ не возразилъ противъ суроваго требованія и, подавивъ боль сердечную, немедленно разстался съ иконою -- родительскимъ благословеніемъ и послѣднимъ воспоминаніемъ мірской, внѣ-валаамской жизни. Іонаѳанъ, въ бытность свою послушникомъ, былъ строго наказанъ своимъ старцемъ, о. Памвою, и Дамаскиномъ, уже игуменомъ, только за то, что осмѣлился принять въ подарокъ отъ посторонняго монаха просфору.
-- Принимая отъ кого что-либо, мы, естественно, испытываемъ желаніе отплатить подарокъ и, такимъ образомъ, мало-по-малу, сами того не замѣчая, сойдемъ съ прямого пути и пойдемъ противъ правилъ устава общежитія. Мы не за мзду должны трудиться, а лишь ради Бога, и не вводить другъ друга въ соблазнъ. Знай, что за просфору ты продалъ свою совѣсть. Снеси же ее обратно тому, отъ кого взялъ, и впередъ будь осторожнѣе.
Дамаскина -- въ пустынькѣ его, за шесть верстъ отъ монастыря -- посѣтили богомольцы, выпросили у него деревянныхъ ложекъ, дѣланіемъ которыхъ онъ убивалъ скуку зимняго досуга, предлагали ему денегъ, онъ не взялъ. По уходѣ гостей, Дамаскинъ замѣтилъ между книгами подброшенную кѣмъ-то изъ посѣтителей пятирублевую бумажку. Огорченный, смущенный, разстроенный, онъ тотчасъ же заперъ свою келью и зашагалъ, за шесть верстъ, въ монастырскую гостиницу, здѣсь разыскалъ своихъ недавнихъ гостей и -- къ крайне неловкому изумленію ихъ -- положилъ предъ ними на столъ злосчастную бумажку.
-- Нехорошо, господа, такъ искушать монаховъ!-- сказалъ онъ.
-- Но, батюшка, мы отъ чистаго сердца, по усердію...
-- Какое въ деньгахъ усердіе? Нехорошо!
И, поспѣшно выйдя изъ кельи, отправился обратно въ пустынь. Таковъ же остался Дамаскинъ и на игуменствѣ.