3.
Не громкій, но ясный ударъ въ гонгъ. Вся трапезная встаетъ на ноги, словно отъ электрическаго толчка,-- какъ одинъ человѣкъ. Хоръ монаховъ поетъ молитву...
-- Благослови!
Трапеза благословлена. Короткій шумъ, шарканье ногъ... Служки -- совершенная стая черныхъ муравьевъ -- чинно, но быстрымъ шагомъ бѣгутъ въ поварню и, возвращаясь, такими же быстрыми движеніями бросаютъ на столы миски съ ѣдою, тоже по одной на каждыхъ четырехъ человѣкъ. Монастырскій обѣдъ имѣетъ четыре перемѣны: холодное, щи, кулешъ и кашу. Холодное -- это ботвинья, квасная похлебка съ овощами, или просто то удивительное кушанье, о которомъ поется въ русской пѣснѣ:
Дадутъ капусты мнѣ съ водою,
И ѣмъ, ажъ за ушми трещитъ!
Монастырскій этикетъ требуетъ, чтобы холодное гости хлебали изъ общей миски, а не разливали по своимъ плошкамъ. Кто не исполнитъ этого, тему, волею-неволею, придется ѣсть изъ той же чашки и два слѣдующіе супа, что, разумѣется, не ахти какъ вкусно. Въ первый разъ, я, конечно, проштрафился противъ этого обыкновенія и былъ наказанъ страшною безвкусицею, которую пришлось потомъ глотать, а во второй... ужъ очень сосѣдъ мой здоровенный парень, у котораго подъ спинжакомъ рубашка была, какъ сажа бѣла, усердно и аппетитно облизывалъ свою ложку послѣ каждаго погруженія ея въ общую миску. Ну, вижу,-- человѣку нравится... пусть ужъ его одинъ ѣсть, а я потерплю! Кашу тоже ѣдятъ сообща, но почему-то это меньше смущаетъ, хотя смакованье и облизыванье ложекъ кругомъ идетъ еще вящшее. А, впрочемъ, все проходитъ въ этомъ мірѣ -- преходящи и дурное чувство брезгливости, и баловство вкуса. Послѣ перваго монастырскаго ужина, къ тому же въ постный день, я всталъ голодный, потому что все казалось мнѣ не понутру, ко всему прикоснулся только ради приличія, чтобы не возбудить косыхъ взглядовъ въ сосѣдяхъ: -- это, молъ, что еще за нѣженка? Коли ты хочешь барствовать, такъ въ Питерѣ сиди, по французскимъ ресторанамъ ходи, а тутъ тебѣ разносоловъ не приготовлено!.. Но затѣмъ,-- какъ встанешь утромъ въ четвертомъ часу, да, проглотивъ въ шесть стаканъ-другой простого чаю, не имѣешь во рту крохи хлѣба до десяти, а между тѣмъ отломаешь по лѣсу верстъ пять-семь, да приличіе требуетъ, чтобы ты показался хоть на четверть часа за которою-нибудь изъ двухъ обѣденъ,-- такъ даже начинаешь мечтать:
-- А не дурно бы теперь сидѣть въ трапезѣ и хлебать горячій кулешъ съ соленой рыбкой или щи со снѣтками,-- ничуть не обращая вниманія на своего сосѣда: кто онъ, какъ одѣтъ, какъ онъ сопитъ носомъ, и есть ли у него сыпь на лицѣ...
Впослѣдствіи, "съ благословенія о. игумена", я обѣдалъ и ужиналъ у себя въ кельѣ, но не по брезгливости; я уже акклиматизировался и -- какъ нѣкогда въ пѣшемъ путешествіи своемъ черезъ Кавказъ -- привыкъ къ мысли, что ножъ и вилка не болѣе, какъ предразсудокъ, и что грязные пальцы сосѣда, опущенные въ общую сольницу, ничуть соли не портятъ и аппетиту обѣдающихъ не вредятъ. Меня просто избавили отъ потери времени -- идти изъ гостиницы въ монастырь, ждать, пока соберутся вся братія и гости, слушать сравнительно долгое молитвословіе и т. д.
Когда привыкнешь къ монастырскому столу, онъ совсѣмъ не дуренъ. Даже удивительно, какъ иноческая кухня ухитряется разнообразить свои меню, при ничтожныхъ средствахъ, оставленныхъ въ ея распоряженіи суровыми ограниченіями устава. Но, съ непривычки, людямъ набалованнымъ, конечно, приходится туго. Передъ самымъ отъѣздомъ съ Валаама, судьба послала мнѣ оригинальную встрѣчу. Только что пришелъ пароходъ "Петръ", въ гостиницѣ обычная суета и, какъ выражался покойный Лѣсковъ, "толпучка". Вдругъ слышу: