-- Онъ еще человѣкъ не старый: ему всего семьдесятъ лѣтъ,-- сказалъ мнѣ монахъ про особо чтимаго теперь въ обители іеросхимонаха о. Алексія.
Изъ историческихъ лицъ Валаама -- игуменъ Назарій умеръ 74 лѣтъ, Иннокентій -- 85, Варлаамъ -- 83, Дамаскинъ -- 86, Іонаѳанъ II -- 75, духовникъ Антоній -- 78, іеросхимонахъ Никонъ -- 80, схимонахи: Николай -- 72, Сергій -- 80, Михаилъ -- 81, Серафимъ -- 83, Ѳеоктистъ -- 77, монахъ-миссіонеръ Германъ -- 81, монахъ Аѳанасій -- 80 и т. д., нт.д. Цифры поразительныя; на мірскихъ кладбищахъ онѣ попадаются лишь въ видѣ исключенія, здѣсь онѣ -- общее правило. Смерть въ среднемъ возрастѣ, не только въ молодыхъ годахъ, на Валаамѣ -- рѣдкость изъ ряду вонъ. Въ книгу "Валаамскіе подвижники" занесенъ, между прочимъ, послушникъ Василій: жертва черезчуръ суроваго поста, который этотъ юноша принялъ на себя, не по силамъ своего молодого желудка. Онъ умеръ 22 лѣтъ. "Скончался вмалѣ исполнь лѣта долга, угодна бо бѣ Господу душа его" -- величественно говоритъ монастырскій некрологъ. Среди святыхъ, изможденныхъ лѣтами и трудами старцевъ валаамской исторіи, этотъ единственный юный мученикъ самоотреченія производитъ и грустное, и красивое впечатлѣніе... Точно на сѣдые и жесткіе мхи Валаама упала вдругъ свѣжая, жизнерадостная роза, улыбающаяся всѣми своими алыми лепестками... Упала -- въ надеждѣ жить и благоухать міру; но сѣверъ дунулъ на нее ледянымъ дыханіемъ, и роза завяла, безсильно растерявъ по граниту свои поблеклые лепестки. Преждевременная смерть юноши замѣтно отразилась глубокимъ впечатлѣніемъ въ сердцахъ валаамскихъ старцевъ, ея свидѣтелей. Изъ всѣхъ жизнеописаній "Подвижниковъ валаамскихъ" біографія послушника Василія -- едва ли не самая теплая, участливая. Въ ней звенятъ нотки, залетныя изъ міра, контрабандою проскользнувшія въ угрюмую среду самоотреченія и сверхсильнаго труда "Бога ради".
-- Помилуйте! Какъ же имъ не жить по сту лѣтъ?-- говорилъ мнѣ недавно одинъ свѣтскій человѣкъ,-- что имъ дѣлается? Сидятъ себѣ въ кельяхъ, никакого горя не знаютъ, душевнаго волненія испытывать не отъ чего, знай только Богу молятся да поклоны кладутъ. Ихъ отъ смерти стережетъ нравственная неподвижность. Не живутъ, вѣдь,-- прозябаютъ. Замуруйтесь въ своей квартирѣ, уйдите эгоистически въ самого себя, посадите себя на педантически строгую діэту, и можете быть увѣрены, что, въ такомъ апоѳозѣ процесса самосохраненія, вы тоже проживете лѣтъ до 75, а то и больше... Но стоитъ ли такъ жить? Вотъ вопросъ!
Это обычное наше мірское мнѣніе о монашествѣ и глубоко ложное: по крайней мѣрѣ, во мнѣ Валаамъ разбилъ его совершенно. Особенно хорошо въ этихъ легкомысленныхъ фразахъ "только". Только молится Богу, только кладетъ поклоны... подумаешь, какъ легко это только! какъ оно согласно съ "процёссомъ самосохраненія"!.. Жизнеописаніе почти каждаго монаха строгой жизни заключается однѣми и тѣми же фразами: "у него отнялись ноги... распухли ноги... на ногахъ открылись раны... ноги стали какъ желѣзныя .. ноги высохли... ноги стали въ язвинахъ, и по язвинамъ роились черви". Монахъ Веніаминъ мучился такимъ недугомъ пятнадцать лѣтъ: съ 1826 по 1842 годъ. Откуда это однообразіе болѣзней, сводящихъ монашество въ могилу? Да именно оттуда, что монахъ "только" молится, стоя въ церкви и на келейномъ правилѣ -- самое меньшее -- часовъ восемь въ сутки. Скончавшійся въ 1894 году схимомонахъ Іоаннъ, описанный Немировичемъ-Данченко въ "Крестьянскомъ царствѣ" подъ еще монашескимъ его именемъ Иринея, выбилъ въ алтарѣ верхней церкви Предтеченскаго скита ямку на каменномъ полу земными поклонами. Молился онъ въ церкви этой, холодной, не отопляемой, и лѣто, и зиму. На дворѣ трещатъ морозы, въ церкви мало теплѣе, чѣмъ на улицѣ, а Іоаннъ, знай, простирается предъ Распятіемъ. Нынѣшній настоятель валаамской обители, о. Гавріилъ, былъ на послушаніи у схимомонаха Іоанна.
-- Ты бы, о. Іоаннъ,-- совѣтовалъ онъ старцу,-- молился въ нижней церкви: тамъ все же теплѣе.
-- Ничего, свѣтъ! Здѣсь, на морозцѣ-то, не такъ жарко поклоны класть!
Мантія Іоанна была всегда дырява на плечахъ -- отъ часто и истово свершаемаго крестнаго знаменія.
Это ли похоже на самосохраненіе? А развѣ Іоаннъ исключеніе, единственный въ своемъ родѣ примѣръ? Старецъ Серафимъ (т 1860), страдая страшною язвою во всю спину, не давалъ себя лѣчить, сдирая втихомолку налагаемые врачами пластыри,-- и, несмотря на нестерпимую боль, до конца жизни исполнилъ все монашеское правило и умеръ -- въ радостномъ экстазѣ неземныхъ видѣній. Загляните въ книгу валаамскаго пустынножительства: вы увидите рядъ странныхъ людей, которые весь бытъ свой направляютъ,-- по нашимъ понятіямъ,-- къ тому, чтобы умереть отъ простуды, остраго малокровія, истощенія силъ, желудочныхъ и кишечныхъ катарровъ, всяческихъ ревматизмовъ и пр., а живутъ, живутъ и живутъ -- именно наперекоръ всей логикѣ самосохраненія.
Что поддерживаетъ ихъ? Экстазъ? Но, если такъ, то не грѣшно ли будетъ говорить объ отсутствіи волненій у этихъ затворниковъ, о спокойствіи ихъ душевномъ, о невозмутимости, о нечувствительности къ скорбямъ и радостямъ. Экстазъ -- самъ по себѣ уже отрицаніе всякаго спокойствія, онъ -- высшая степень возбужденія и волненія; онъ даетъ человѣку болѣзненно-могучій, нервный подъемъ -- аффектъ -- и потомъ бросаетъ его въ глубину столь же болѣзненной реакціи. Почти всѣ эти люди пришли въ монастырь и посвятили себя Богу, конечно, не спроста. Большинство загнано въ иночество какимъ-либо тяжкимъ житейскимъ потрясеніемъ, горемъ, грѣхомъ, отъ которыхъ совѣсть не властна сама избавиться,-- одна надежда, что Богъ избавитъ, коли посвятить Ему всю остальную жизнь. Сколько лѣтъ надо только на то, чтобы перекипѣла въ душѣ горечь этой первой причины, сдѣлавшей инока изъ мірского человѣка... Дамсскина не нужда, не отчаяніе привели въ монастырь, но призваніе къ аскетизму, а и то онъ до конца жизни своей не могъ спокойно вспоминать, какъ прощался онъ съ деревнею, уходя въ монастырь.
"Изъ дому",-- говоритъ біографическая записка, уже не разъ мною помянутая,-- "его провожалъ родитель версты 3 пѣшкомъ. Когда разстались, родитель въ слѣдъ ему кланялся и кричалъ: "Даміанушка, прощай!..." Послѣдній разъ поклонился ему и скрылся за горами. Всегда, какъ о. Дамаскинъ вспомнитъ про это,-- и заплачетъ".