И прервалъ разсказъ свой тяжкимъ вздохомъ: видно, живо представилось ему, что близко время, когда -- лежа въ душномъ гробу -- и радъ бы открыть тяжелую крышку, да поздно уже: руки связаны смертнымъ сномъ, и тѣло могильный червякъ ѣстъ...
Въ другой разъ приходитъ къ Дамаскину, рано поутру, по обычаю, одинъ изъ должностныхъ іеромонаховъ. Игуменъ въ спальнѣ, одинъ, сидитъ въ креслѣ, согнулся, смотритъ на икону, съ тускло мерцающею предъ нею лампадою, и тяжко вздыхаетъ.
-- Здоровы ли вы, батюшка? Что съ вами?
Старикъ перевелъ на вошедшаго грустный взоръ и ничего не сказалъ.
-- Что съ вами? О чемъ вы тоскуете?
-- Смертушка приходитъ,-- отозвался, наконецъ, Дамаскинъ старымъ, мірскимъ, крестьянскимъ словомъ.
Эта безконечная готовность къ плачу -- съ медицинской точки зрѣнія -- конечно, явленіе истерическое и даже уже неврастеническое. Это -- реакція организма на многолѣтніе экстазы, поддерживавшіе истощенное и измученное тѣло, внѣ правильнаго питанія, достаточнаго сна, умѣреннаго труда. Валаамскій монахъ спитъ пять часовъ въ сутки, не ѣстъ, а закусываетъ, собственно говоря, чѣмъ попало: какъ въ сказкѣ говорится,-- "бѣжала черезъ мосточекъ -- ухватила кленовый листочекъ, бѣжала черезъ грабельку -- ухватила воды капельку..." -- стоитъ на молитвѣ восемь часовъ да пять-шесть работаетъ, какъ волъ, на назначенномъ ему послушаніи -- либо на фермѣ, либо на конномъ дворѣ и пр. Диво ли, что такая экстатически-трудовая жизнь въ конецъ развинчиваетъ нервы, и достаточно старости подать человѣку первый сигналъ о своемъ приближеніи, чтобы вся нервная система расхлябла, и недавно мужественный и бодрый подвижникъ обратился въ живой фонтанъ слезъ.
А работаютъ иноки на себя пристально и крѣпко. На Валаамѣ -- въ огромномъ хозяйствѣ его -- нѣтъ ничего сдѣланнаго и дѣлаемаго не монашескими руками. Только въ каменной кладкѣ они не мастера, и приходится приглашать для нея рабочихъ со стороны. Двойное огорченіе для монастыря: и расходъ, и... каменщику убоина нужна, онъ безъ мяса не работаетъ, а кровопролитіе на Валаамѣ -- вѣдь, это переворачиваетъ вверхъ дномъ весь уставъ, всѣ мѣстныя традиціи! Теплокровное животное неприкосновенно на монастырскихъ островахъ. Здѣсь его не ждутъ ни выстрѣлы охотничьихъ ружей, ни силки, ни сѣти и тенета -- никакія ухищренія "жестокой забавы". Поэтому, странникъ на Валаамѣ, проходя дѣвственными лѣсами его, часто, съ удивленіемъ, переживаетъ трогательныя впечатлѣнія, которыя раньше испытывалъ,-- да и то считая ихъ за красивую сказку,-- лишь при чтеніи Одюбона, Майнъ-Рида, Эмара. Дикій звѣрь здѣсь ничуть не боится человѣка. Заяцъ перебѣгаетъ вамъ дорогу, садится въ двухъ саженяхъ отъ тропинки и, шевеля ушами, смотритъ на васъ искоса быстрыми, любопытными глазами. Бросьте въ него щепкою или камешкомъ,-- онъ встрепенется, отпрянетъ шаговъ на десять, поднимется столбикомъ и опять стоитъ -- смотритъ, балансируя лапками въ воздухѣ,-- только вотъ барабана нѣтъ, а то такъ бы и забарабанилъ. По озеру въ лодкѣ плывешь,-- рядомъ плавно качается на волнахъ, нисколько не смущаясь всплескомъ веселъ, семья бѣлогрудыхъ гагаръ, съ гордо выгнутыми шеями. Вспугнуть ихъ -- прямо труда стоитъ: не вѣрятъ, что здѣсь имъ можетъ грозить серьезная опасность. Хоть руками бери! Возлѣ Коневскаго скита, на рыбномъ Дамаскиновомъ пруду, у мостика, по которому денно и нощно ходятъ монахи, а по праздникамъ -- сотни богомольцевъ, пара гагаръ свила на камушкѣ гнѣздо и жила въ немъ пятьдесятъ лѣтъ, возвращаясь на Валаамъ съ каждымъ весеннимъ прилетомъ. Сколько птенцовъ онѣ вывели здѣсь и выкормили на глазахъ людскихъ! Три года тому назадъ, улетѣвъ на осень, эти монастырскія птицы уже не вернулись по веснѣ,-- къ великому огорченію иноковъ. Старость ли обезсилила ихъ въ пути и не позволила довершить перелета, соколъ ли растерзалъ,-- Богъ ихъ знаетъ. Красивая птица гагара -- "царица сихъ пустынныхъ водъ", какъ названа она въ одномъ стихотвореніи; я любилъ слѣдить ея странный полетъ -- низко-низко надъ озеромъ, волнообразно ныряя въ воздухѣ, съ плескомъ цѣпляя за воду лапками, порская упругими крыльями, оставляя за собою длинную вѣерообразную струю... Утромъ, чуть отворишь окно,-- слышенъ, сквозь мертвую монастырскую тишину, далекій протяжный мыкъ: совсѣмъ бы корова, только звукъ слабѣе, а тембръ жестче. Это проснулась и привѣтствуетъ свѣтлый день, выплывая на озеро кормиться, жизнерадостная гагара.
-- Ишь оретъ! Ровно пароходъ!-- замѣтилъ одинъ богомолецъ, когда мы, въ поѣздкѣ на Святой островъ, обогнали такую кричащую птицу, съ цѣлымъ выводкомъ птенцовъ-подлетковъ.-- Да и сама-то -- фрегатъ-фрегатомъ.
Въ самомъ дѣлѣ -- фрегатъ. Изъ всѣхъ озерныхъ птицъ, какихъ случалось мнѣ видать на волѣ, гагара -- самая водная. Я рѣшительно не могу себѣ представить ее на землѣ или высоко въ воздухѣ: она -- дитя воды, какая-то окрыленная рыба. Ужъ на что великолѣпно и величаво плаваніе лебедя, а все же въ немъ чувствуется, что "гуси плаваютъ отъ берега", что лебедь "думаетъ", какъ плыветъ и какъ надо плыть. Тѣло гагары -- живой поплавокъ. Заснетъ она на водѣ, подъ вѣтромъ, волна ее несетъ, а она, все-таки, инстинктивнымъ аппаратомъ какимъ-то ухитряется двигаться въ нужномъ ей направленіи.