-- И, однако, примете в ней самое деятельное участие!
-- Ну, это уж ваше предубеждение, контрреволюционный бред!
Тогда у них в моде был весьма бессмысленный девиз "войны без аннексий и контрибуций", ныне, если не упраздненный de jure, то de facto * замолкший и забвенный. Когда я интересовался, под какими же новыми названиями, формами и предлогами будут они аннексии делать, а контрибуции взимать, они сердились и обвиняли меня в контрреволюционном издевательстве.
Тогда их приводила в бешенство упрямая проповедь П.Н. Милюкова о необходимости быть "русским Дарданеллам". Когда я шутил, что уж кто-кто другой, а они-то не имеют никакого права возмущаться, потому что в качестве новых державцев России они приняли и это политическое наследство, и -- не пройдет двух лет, как устремление к проливам, запертым для них враждебною Антантою, сделается насущным и, быть может, самым жгучим вопросом их существования,-- они хохотали:
-- Эка у вас фантазия-то играет!
А затем,-- мы живые свидетели и очевидцы,-- все пошло, как по-писаному.
Словесный антимилитаризм создал фактически солдатское государство, которое держится -- балансирует на штыках и не смеет ни одного из них убавить из опасности потерять равновесие и сильно наколоться на остальные. Огромная армия обязывает государство, ее нельзя,-- и непосильно дорого, и опасно,-- держать под ружьем бездейственною. Коммунисты -- даже если бы не хотели,-- все равно уже вынуждены,-- и будут вынуждены еще больше, если стихнет гражданская война,-- занимать свою солдатчину воинственными авантюрами, как волшебник должен давать непрерывную работу бесу, которого он вызвал себе в услужение, иначе тот набросится на него самого и растерзает его. А в практике уже начавшихся авантюр, что такое представляет собою военно-дипломатическая карьера советского государства, особенно в азиатском направлении, как не сплошную борьбу за маскированные аннексии и,-- в отчаянной погоне за новыми источниками доходностей,-- не попытки срыва здесь и там каких-нибудь денежных, хлебных, угольных, нефтяных и пр. контрибуций? Отсюда оккупация Грузии, протекторат над Персией, интриги в средней Азии, посольство Раскольникова в Афганистане, Суриц в Кабуле, серьезно обсуждавшийся в 1919--20 гг. проект похода на Индию, и пр., и пр.-- многое, что, на первый взгляд, кажется безумием людей, обретающихся в хроническом бреде величия, а на деле оно --только необходимое искание точек наименьшего сопротивления государством, которому не по средствам его военная сила. Эта борьба за маскированные аннексии и псевдонимные контрибуции принудила коммунистов-интернационалистов к фарсам трагикомических соглашений и союзов с ультранационалистическими движениями (Турция, Персия) и даже, скрепя сердце, провести под красным флагом целый националистический конгресс восточных народностей, пресловутый съезд в Баку, столь недвусмысленно высмеянный даже присяжным льстецом большевиков, Уэллсом.
И -- кто сказал а, должен сказать и б. Вслед за признаниями ряда чужих национализмов, большевикам пришлось и самим облечься в личину воинствующих "патриотов своего отечества". Провозглашается "национал-большевизм", как будто бы верный и единственный путь к возрождению "единой, неделимой России". Эта новая удочка, ловко заброшенная кремлевскими "Верховенскими" при усердном содействии десятка свежеприобретенных продажных перьев из среды ослабевшей с голода столичной интеллигенции, успела поймать на приманку своего соблазнительного компромисса нескольких русских патриотов-идеалистов. Эти люди, надо думать, честные, может быть, даже искренние, до сего времени политиковали, как давние эмигранты, вдали от Советской России и привыкли рассуждать о ней положениями, посылками и выводами кабинетного умозрения. А этот путь в политическом мышлении самый превратный и опасный: довел же он когда-то даже такого свободолюбивого писателя, как Белинский, до реакционной статьи о "Бородинской годовщине". А живой жизни России под большевиками они не видели и государственной практики сих последних они на своей шкуре не испытали. Но мы, русские люди, прожившие под большевиками четыре года, наблюдая их изо дня в день, из часа в час, изучившие страданием всю изворотливую гибкость их жестокого и глумливого безучастия, не поверим им ни в чем, равно как ничему от них не удивимся. Даже тому, если завтра прочтем на их знаменах не то что "единую, неделимую Россию", но, бери круче, "Россию для русских". Даже тому, если послезавтра они, и без того уже именующие себя довершителями дела Петра Великого, провозгласят себя наследниками его пресловутого завещания и, в самом деле, затрубят в трубы (по крайней мере, в газетные) поход на проливы. Чем, быть может, окончательно покорят ум и сердце П.Н. Милюкова, с которым они давно уже заигрывают не только дипломатическим языком товарища Чичерина, но даже и рявкающею пастью товарища Зиновьева, как известно, милостиво пожаловавшего Павлу Николаевичу кокетливый титул "умнейшего из наших врагов".
Солдатчина, полиция, тюрьма, бюрократия,-- четыре зла буржуазного государства,-- в коммуне возросли до апогея.
Четвертое из зол, бюрократия, при всей способности большевиков к самовосхищению и самовосхвалению, их самих конфузит, смущает, пугает. Нигде в мире столько людей не обязано служить государству, нигде государство не обслужено хуже. Нигде государство не заботится так настойчиво об извлечении доходов из страны, нигде государственные органы не оказываются в такой мере бессильными получить хотя бы сотую долю предположенных доходов в порядке нормального поступления без военной оккупации, т.е., попросту сказать, без грабежа вооруженною рукою. Например, подоходный налог в Петрограде так и умер, не найдя простаков, которые бы его заплатили. Нынешняя история "продналога" -- повсеместно -- сплошной вооруженный грабеж, однако, достигающий своей цели всего лишь в 20--40 процентов намеченной добычи. Нище государство не учреждает столько контрольных органов, и нигде оно не обкрадывается своим чиновничеством так беспощадно-жестоко. И ни тюрьма, ни расстрелы не помогают, равно как беспомощны они и против взяточничества, посрамившего и затмившего все исторические прецеденты. Герои Капнистовой "Ябеды", "Ревизора", "Дела" Сухово-Кобылина, "Губернских очерков" Щедрина, невинные дети сравнительно с дельцами советских "комов", "отделов", канцелярий. Им и не мечтались те аппетиты, что разыгрываются у советских служащих по продовольствию, по хозяйственным частям, по строительству. В последний мой арест на Шпалерной моими созаключенниками оказались служащие "Стройсвири", т.е. строительства на реке Свири, громадного предприятия, которое когда-нибудь в нормальных условиях жизни сыграет очень большую роль в культуре северного края и, может быть, в самом деле электрифицирует некоторую часть его. Петроградское управление "Стройсвири" село в тюрьму все целиком, in corpore {В полном составе (лат.).} -- помнится, 65 человек. Возили их к нам целую ночь -- и в иерархическом порядке: начали с мелких служащих, потом -- чем позднее, тем старше, на рассвете привезли главного заведующего, а, в заключение, пожаловал в заточение и "товарищ комиссар". Громадное большинство было нахватано, как водится, зря, на всякий случай.