Эта круговая порука общего греха вертит государственное колесо во всех инстанциях, не исключая высших и ответственных постов. Зиновьеву не только на заводских митингах, но и в Совдепе бросались рабочими публичные обвинения во взяточничестве и растратах, на которые он не умел ответить иначе, как громкими фразами о своих революционных заслугах. Однажды в разговоре с крупным деятелем по Наркомпросу, беспартийным, но чтимым большевиками за своего, я спросил:

-- Чем вы объясняете эту страшную власть Дзержинского, Менжинского, Озолина, Ранчевского и вообще чрезвычайщиков над своими товарищами? Ведь в конце концов ЧК не более как полицейская власть, низшая часть администрации, а между тем его "тройки" и "пятерки" никому в ус не дуют и даже демонстративно иной раз подчеркивают, что Ленин, Троцкий, Зиновьев, все тузы и авторитеты коммуны и даже самые совдепы и исполкомы им не указ...

Он отвечал:

-- Причин много, дело сложное, но первая, житейская причина,-- очень простая. Нет ни одного крупного большевика, против которого ЧК не имело бы компрометирующего dossier {Досье (фр.). }. Когда Зиновьев стал на ножи с Бадаевым (глава Петрокоммуны), этот громко вопил, что -- пусть меня только тронут, у нас найдутся бумажки для ЧК, достаточные, чтобы Гришку, "к стенке" поставить... И, действительно, Бадаева-то временно убрали от скандала в Москву, но и Зиновьев, хотя к стенке не стал, но с тех пор заметно покачнулся, начал как-то сходить на второй план. В партии было обращено внимание на его безобразно широкий образ жизни и одно время прошел даже слух об его исключении из партии по требованию большевиков старого закала.

Бумажка с подробною мотивировкою требования была у меня в руках, доставшись мне от рабочих Балтийского завода. Они обвиняли Зиновьева, между прочими злокачественными проступками, также и в том, что "он белится и румянится, как баба, дует шампанское, как банкир, и взял на содержание танцовщицу, как великий князь"... Не берусь решать, была ли это действительная резолюция или сфабрикованный памфлет.

Не сомневаюсь, что в числе правящих большевиков имеются свои суровые ригористы, идейные фанатики. Напр<имер>, об Анцеловиче рассказывают, будто он родного отца не пожалел, отправил на принудительные работы, когда старик попался на спекуляции. Но таких очень немного. Притом число их быстро тает в соприкосновении с благами буржуазной роскоши, запретной для всех, легкодоступной для них. Предельные верхи, до Дзержинского включительно, смотрят на буржуазные падения и увлечения товарищей сквозь пальцы, покуда падшие уж не слишком зарываются. Либо -- покуда бюрократическая политика не требует эффектно и всенародно заклать на алтаре справедливости более или менее крупную жертву для поддержания престижа добродетели коммунистического правительства в глазах рабочего класса.

В Москве рассказывают, будто когда ЧК упразднила в таком именно порядке Бонч-Бруевича, страшно разжившегося при Наркомпросе по книжному делу, он, в справедливом негодовании, вопиял к Дзержинскому:

-- Если меня гонят, то как же Смильгу оставляют? Чем Смильга лучше меня?

-- Ничем не лучше,-- подтвердил Дзержинский,-- даже хуже.

-- Так и его гоните, и его под суд!