* * *
Вы помните, что послѣ краха знаменитаго Бонту, когда разорились до тла тысячи семействъ, а нажилась одна я, потому что, по какому-то тайному предчувствію, успѣла за нѣсколько дней передъ катастрофой, перемѣстить свой капиталъ къ Ротшильду, -- я больше года прожила въ Италіи, преимущественно во Флоренціи. Вы знаете, что я не жадная и не жалѣю тратить деньги, но крахъ Бонту меня перепугалъ; я не могла представить себѣ безъ содроганія, какой опасности подвергалась и счастливо избѣгла... Сами посудите: на что я годна безъ денегъ? съ моимъ-ли характеромъ быть нищею?.. Когда я вспоминала, что снова богата, мной овладѣвало чувство безграничнаго счастья. Словно для того лишь, чтобъ удостовѣриться въ дѣйствительности этого богатства, я бросала деньги направо и налѣво, какъ никогда, -- въ гордомъ сознаніи, что ихъ у меня неисчерпаемо много, что никакими подачками, никакими празднествами и вакханаліями не истощить мою кассу!.. Жизнь моя во Флоренціи прошла, какъ безумный сонъ. Меня фетировали больше, чѣмъ когда-либо и гдѣ-либо. Я отвѣчала балами, по-истинѣ, царскими, особенно для голодныхъ итальянцевъ... Развѣ они понимаютъ, что такое настоящая роскошь! Однажды я послала приглашеніе нѣкоему Люнди -- молодому человѣку почти безъ всякихъ средствъ, но -- хоть этому и противорѣчатъ его дальнѣйшіе поступки -- неглупому, очень красивому и, какъ говорили, втайнѣ въ меня влюбленному. Люнди, получивъ приглашеніе, былъ на седьмомъ небѣ, но и не мало смутился, какъ ему попасть на парадный вечеръ принчипессы Латвиной, когда у него, бѣдняги, фрака и въ заводѣ не было, да и напрокатъ взять нельзя: въ карманѣ всего двѣ чинквелиры, а когда надо жить на нихъ цѣлую недѣлю, такъ до фраковъ ли тутъ? Пораздумавъ, мой Люнди отправляется къ своему пріятелю, врачу Рати, и проситъ фрака.
Рати отказалъ. Что дѣлать бѣдному Люнди? Такъ хотѣлось ему на мой вечеръ, что онъ думалъ, думалъ, да ничего лучше и не выдумалъ, какъ украсть у Рати его фракъ.
Хорошо. Идетъ мой франтъ по Via Calzaiuoli -- самой модной флорентинской улицѣ, -- вдругъ навстрѣчу ему Рати и требуетъ, чтобъ онъ немедленно возвратилъ украденное платье, если не хочетъ познакомиться съ полиціей.
Слово за слово, -- Люнди выхватилъ ножъ и зарѣзалъ Рати.
Люнди, конечно, схватили, посадили въ тюрьму, -- и не миновать бы ему пожизненнаго заключенія, если бы въ Италіи не было продажно все отъ верха до низа: и судъ, и совѣсть... Мнѣ стало жаль мальчишку: вѣдь вся эта штука разыгралась, собственно говоря, изъ-за меня. Во сколько стало мнѣ освобожденіе Люнди, уже не помню, но когда я пріѣхала слушать дѣло, то уже прекрасно знала, что моего бѣдняка не осудятъ. Обвинитель громилъ, судьи священнодѣйствовали, а защитникъ произнесъ такую рѣчь, что почтеннѣйшій судейскій конклавъ началъ не безъ тревоги посматривать на меня, какъ бы я не обидѣлась -- ужъ слишкомъ много денегъ я передавала имъ, чтобы сверхъ того еще выслушивать подобныя филиппики... Этотъ господинъ весьма мало говорилъ собственно о Люнди, но безъ конца распространялся о соціальныхъ язвахъ, о торжествующемъ капитализмѣ, о растлѣніи низшихъ классовъ и интеллигентнаго пролетаріата весьма понятной завистью къ кучкѣ богачей, эгоистически пользующихся всѣми житейскими благами, о развращающемъ вліяніи богатыхъ самодуровъ-иностранцевъ на страну и такъ далѣе. Словомъ, -- обвиняемою вмѣсто Люнди оказалась ваша покорнѣйшая слуга. Я, конечно, сидѣла и слушала невозмутимо, какъ статуя. Ораторъ бросалъ на меня негодующіе взоры, видимо, бѣсился на мое хладнокровіе, выходилъ изъ себя, что никакъ не можетъ пробрать меня, -- это ужасно меня смѣшило, и я нарочно напустила на себя самый скучный видъ; помнится, даже зѣвнула раза два. Я думала, что свирѣпый адвокать -- такъ, изъ обыкновенныхъ итальянскихъ говорунишекъ, и надрывается для того лишь, чтобы произнести сенсаціонную рѣчь, дать вечернимъ газетамъ матеріалъ для фельетона, а себѣ сдѣлать репутацію либерала, очень выгодную при выборахъ. Поэтому мнѣ и было все равно, что бы онъ ни говорилъ -- пусть бы бѣднякъ старался! Ему пить-ѣсть хочется, а меня отъ болтовни не убудетъ. Это только въ романѣ у Додэ (кстати: вы любите эту кислосладкую размазню? и терпѣть не могу?!) какой-то набобъ умеръ, сдѣлавшись жертвой общественнаго презрѣнія, -- а я въ такіе пустяки не вѣрю. Какой бы шальной фортель я ни выкинула, я знаю, что общество не посмѣетъ меня презирать и такъ же усердно будетъ ходить ко мнѣ на поклонъ, какъ и теперь. Развѣ что мнѣ придетъ шальная фантазія замѣшаться въ какую-нибудь откровенную уголовщину! Ну, да это въ сторону! Дальше!.. Оказалось, однако, что адвокатъ-то не изъ какихъ-нибудь пустяковыхъ, а -- знаменитость, и, сверхъ того, замѣчательно безкорыстный, честный и убѣжденный человѣкъ, демократъ до мозга костей, кровный врагъ капитала и буржуазіи, рьяный націоналистъ, предсѣдатель какого то клуба съ самой что ни есть красной окраской, -- короче, никто другой, какъ названный вами Морицъ Лега...
-- А!-- думаю, -- если ты такой крупный гусь, то не грѣхъ нѣсколько посбить съ тебя спѣси и проучить тебя за дерзость...
Вскорѣ послѣ отправленія Люнди, я собственноручной запиской пригласила Лега къ себѣ. Явился, видимо смущенный и удивленный.
-- Такъ и такъ, говорю, -- синьоръ! Мнѣ очень понравилась ваша рѣчь на судѣ, въ защиту этого несчастнаго Люнди. У васъ хорошія, честныя убѣжденія. Мнѣ совѣстно благодарить васъ за доставленное удовольствіе личнымъ подаркомъ, да человѣкъ вашихъ правилъ и не можетъ принять подарка отъ такой женщины, какъ я. Но, я думаю, вы не откажетесь передать маленькую сумму въ школьный совѣтъ, -- вы, кажется, тамъ членомъ?
Подаю ему чекъ. Совсѣмъ сконфузился малый.