-- Синьора... такая щедрость...
-- Безъ всякихъ "но", пожалуйста! Вы были совершенно правы, говоря, что мы, иностранцы, тратимъ слишкомъ много денегъ на удовольствія и портимъ нравственность населенія... Я хочу быть исключеніемъ и бросить нѣсколько тысячъ франковъ на порядочное дѣло... Это будетъ второе за мое пребываніе во Флоренціи!
-- А первое -- не секретъ, ваше сіятельство?-- уже весьма почтительно спросилъ Лега, даже перемѣнивъ "синьору" на "ваше сіятельство", -- каково это для демократа!
-- Нѣтъ, для васъ не секретъ, потому что вы ему содѣйствовали: мало надѣясь на справедливость флорентинскаго суда и его способность оцѣнить ваше краснорѣчіе, я, на всякій случай, раздала нѣсколько тысячъ франковъ вашему ареопагу за освобожденіе Люнди...
-- Такъ что, когда я говорилъ...
-- Дѣло было уже рѣшено заранѣе.
-- И, слѣдовательно, моя рѣчь...
-- О! она была превосходна!
-- Но ее уже не зачѣмъ было говорить!... Боже мой! бѣдная, бѣдная моя родина! Какъ низко она пала!
Признаюсь, я испугалась. Никогда въ жизни я не видала такого отчаянія у мужчины: Лега почти упалъ въ кресло, уронилъ голову на столъ и плакалъ, какъ женщина... На силу я отпоила его водой.