Въ 1888 году извѣстная петербургская артистка Чуйкина, особа вполнѣ приличная и принятая въ обществѣ, но "до дерзости" самостоятельная и свободная отъ предразсудковъ, завела у себя, вмѣсто скучныхъ казенныхъ журъ-фиксовъ, веселые, почти исключительно мужскіе обѣды по субботамъ. У Чуйкиной собиралась самая разношерстная публика: камергеры и гимназисты, козырные тузы литературы и провинціальные актерики на выходахъ, банкиры и балетмейстеры, присяжные повѣренные и гостиннодворскіе купчики. Дамы бывали рѣдко, но, если бывали, то обыкновенно, молодыя, не уроды собою и не чопорныя. Вина подавалось къ столу вдоволь, и послѣ каждаго обѣда тахта въ кавказскомъ кабинетѣ Чуйкиной украшалась двумя-тремя распростертыми тѣлами упившихся гостей. Между послѣдними всенепремѣннѣйшимъ членомъ былъ князь Ипполитъ Яковлевичъ Латвинъ. Этотъ въ лоскъ прогорѣвшій баринъ до одурѣнія скучалъ въ Петербургѣ: его маленькаго дохода едва хватало на самую скромную жизнь во второстепенныхъ меблированныхъ коинатахъ, а онъ привыкъ къ широкому многотысячному размаху. Его гнело и старило существованіе вдали отъ общества титулованной золотой молодежи, равной ему происхожденіемъ, привычками и положеніемъ въ свѣтѣ, удручала жизнь безъ балета, итальянской оперы, Донона, тоней... Скука безденежья доводила порою пустую, словно вывѣтренную, душу князя до крайней степени отчаянія, и онъ самъ не понималъ, какъ у него еще хватаетъ гордости не пойти, подобно многимъ, въ добровольные шуты къ тѣмъ самымъ счастливымъ виверамъ, чьимъ царькомъ онъ былъ еще такъ недавно, лишь бы, хоть цѣной униженія, испытать еще разъ непосильныя, но искусительныя блага. У Чуйкиной князь отдыхалъ. Здѣсь его любили и даже уважали: онъ былъ не глупъ, остеръ на языкъ, могъ говорить безъ умолка и потѣшать весь столъ, ничуть не роняя своего достоинства, а, наоборотъ, твердо сохраняя внѣшній видъ аристократическаго превосходства надъ окружающими. Князь являлся къ Чуйкиной раньше всѣхъ, начиналъ свою болтовню еще въ передней, а затѣмъ уже не переставалъ говорить до самаго конца обѣда. Ѣлъ и пилъ онъ изумительно много, но пьянѣлъ лишь послѣ ликеровъ, прекрасно зналъ это и умѣлъ выдержать себя прилично: чуть, бывало, стукнетъ ему что-то въ лѣвый високъ, и глазамъ станетъ горячо, -- князь уже понималъ, что чрезъ минуту у него начнетъ заплетаться языкъ, незамѣтно удалялся отъ общества въ кавказскій кабинетикъ и пластомъ валился на мутаки, украшенные въ честь его надписью собственноручной вышивки Чуйкиной: "покойся, милый прахъ, до радостнаго утра!" Часъ спустя, князь просыпался здоровымъ и свѣжимъ, какъ новорожденный младенецъ.

* * *

Въ одинъ изъ такихъ отдыховъ Латвинъ только что собрался открыть глаза, какъ услыхалъ тихую бесѣду вблизи себя. Говорили мужчина и женщина. Князь сообразилъ, что воспрянуть отъ пьянаго вида при дамѣ еще конфузнѣе, чѣмъ пребывать во снѣ, и рѣшилъ притвориться спящимъ, покуда парочка не уйдетъ.

-- И такъ, Анастасія Романовна, -- говорилъ мужской голосъ съ сильнымъ иностраннымъ акцентомъ, -- вы мнѣ отказываете?

-- Это Таддей, -- подумалъ князь, -- къ кому это онъ подъѣзжаетъ, венгерская мышеловка? Неужто къ этой московской богачихѣ Хромовой, что сидѣла нынче за обѣдомъ vis-à-vis со мной? Ишь у него, однако, губа не дура!

-- На-чисто, Янъ! -- смѣясь, отвѣчала дама.-- И что вамъ вздумалось?.. Не понимаю!.. Сколько лѣтъ мы знакомы, даже друзья, чуть не на "ты", -- и вдругъ, прошу покорно, предложеніе! Ну, какой вы мнѣ мужъ?

-- Конечно, -- возразилъ Янъ оскорбленнымъ тономъ, -- я бѣдный музыкантъ...

-- Слово "бѣдный" тутъ лишнее, -- перебила Анастасія Романовна.-- Я вамъ прямо скажу: если я выйду замужъ, что должно скоро случиться, такъ какъ мнѣ ужъ двадцать восемь лѣтъ, и довольно собакъ понавѣшано на меня обществомъ за мое одинокое житье и дружбу съ шалопаями... въ родѣ васъ, Янъ, -- такъ, если я выйду, замужъ, то непремѣнно за голыша. Вы знаете мой нравъ: могу-ли я не то что подчиниться кому-нибудь, а хоть мысль въ головѣ имѣть, будто есть человѣкъ, кому я обязана отчетомъ? Нѣтъ, равный по состоянію или хоть просто богатый мужъ -- слишкомъ самостоятельное существо для меня. Мнѣ нужна безличность -- безденежная, обнищалая, голодная, но съ громкимъ именемъ -- Рюриковичъ или Гедиминовичъ. Я его обогрѣю, накормлю и напою, а онъ меня породнить съ Рюрикомъ и Гедиминомъ и украситъ мои родительскіе наслѣдственные палаты своимъ гербомъ, -- вотъ мы и будемъ квиты.

-- Вы только Рюриковъ и Гедиминовъ признаете? А Гете, Бетховены, Моцарты, Рафаэли -- для васъ не имена?

-- Пожалуйста, не иронизируйте, мой милый! Не проймете!.. У меня на этотъ счетъ кожа толстая!.. Имена хорошія, да что мнѣ въ нихъ прока? Я матеріалистка, мнѣ полезное подавай, а эстетикой я только на досугѣ балуюсь. Гете, Бетховенъ -- все это вдохновеніе, звуки сладкіе, молитва, а меня самъ Штиглицъ зоветъ Faust-Dirne... Маленькая смѣсь нѣмецкаго съ нижегородскимъ, а вѣдь правда: я точно "кулакъ-дѣвка"! Представьте-ка даму съ фамиліей Бетховенъ, Моцарть, Гуно или -- ужъ такъ и быть, польщу вамъ! -- Таддей, погруженною, покуда мужъ витаетъ въ мірѣ звуковыхъ фантазій, въ расчеты хлопковые, нефтяные, солеваренные, рыбопромышленные? Ха-ха-ха! Что, небось, самому смѣшно?