-- Ничуть не смѣшно. Нехорошая вы. Все у васъ расчетъ и расчетъ.
-- А по вашему, какъ же жить прикажете? Сердцемъ, что-ли, какъ другія бабенки? То-то вы ихъ и водите всю жизнь на своей привязи, какъ дрессированныхъ обезьянъ!
-- Да любили же вы когда-нибудь?
-- Никогда и никого. Богъ миловалъ.
-- Однако...-- говорятъ, будто наоборотъ -- очень часто и очень многихъ! -- рѣзко воскликнулъ Таддей.
-- Мало-ли что говорятъ! -- невозмутимо отвѣтила Анастасія Романовна.-- Вонъ генеральша Фарсукова всѣмъ сообщаетъ на ухо, que je suis une Méssaline. Замѣчательно, что она произвела меня въ это лестное званіе аккуратно съ тѣхъ поръ, какъ заняла у меня три тысячи... Да если бъ, наконецъ, и такъ даже? Что же тутъ общаго съ любовью?
-- Однако!.. недоумѣло произнесъ артистъ, видимо пораженный откровенностью собесѣдницы.
-- Что "однако"?
-- Да ужъ очень все у васъ ясно и прямолинейно. Словно вы не человѣкъ, а машина какая-то. Ничего-то вы не боитесь, ничего-то не стыдитесь; все у васъ -- какъ заведенное... Помилуйте! Развѣ можно дѣлать мужчинѣ подобныя признанія?
-- А вы, мой другъ, сильно перемѣнились ко мнѣ послѣ моихъ словъ?-- вкрадчиво спросила Хромова.