"Есть у Мицкевича одно стихотворение: кто-то, какое-то огромное "я" поднялось в надзвездные высоты... Кругом головы венец из солнц, руки он возложил на звезды, и их хоры, как клавиши, звучат созданной им мировой симфонией".
Судебный следователь Сокольский, от имени которого ведется рассказ, не понимает восторгов Игнатовича, но мученический апофеоз Игнатовича, в который мало-помалу развивает рассказ свой Короленко, ясно говорит, что Короленко-то его понял, а вместе с тем и выразительно указывает нам, откуда и в самом-то Короленке впервые вспыхнула и пламенным столпом взвилась его Религия Человека... Романтики... Словацкий, Мицкевич, Красинский... Ну как же не наследник Степана Трофимовича Верховенского?
Никогда и никто, кажется, не причислял В.Г. Короленко к "богоборцам". Это -- потому, что богоборчество у нас, благодаря кривляниям мистиков, сделалось синонимом байронических (но, увы, не Байроновых!) слов, крика, риторики, громкой фразы, театрального жеста и позы, нашедших себе высшее выражение в произведениях г. Л. Андреева, начиная с "Жизни человека". Все эти трагикомические орудия, конечно, совершенно чужды В.Г. Короленко -- творцу, привычному работать средствами простыми, приемами логическими, в порядке почти научной строгости. В.Г. Короленку совершенно несвойственно костюмироваться титаном, реветь трескучие монологи, громоздить Оссу на Пелион [высокие горы близ Олимпа. Гиганты пытались взгромоздить Оссу на Пелион, чтобы взобраться на небо и напасть на богов. Осса (ныне Киссавос) -- гора в греческой Фессалии (между Пелионом и Олимпом).], замахиваться палицею в пустое пространство и швырять в небо камнями, имеющими злую привычку повиноваться закону тяжести, а потому трагикомически падающими на макушки той толпы, что ими лукается. Больше того: В.Г. Короленко никогда не нарушил свободы совести не только оскорблением, но даже резким отрицанием чьей-либо чужой, встречной религии. Хотя бы то была первобытная вера вотяков, едва вышедших за порог фетишизма. Хотя бы то была "ущербленная и тоскующая мечта Микеши ("Государевы ямщики"), который в голых, холодных, безнадежных утесах сибирской реки, уповал на "худенького Бога":
-- Хоть худенький-худой, ну, все еще сколько-нибудь делом-то правит.
В.Г. Короленко в этом рассказе добрее даже Луки из "На дне" М. Горького. Тот Лука-то от прямого вопроса Васьки Пепла: "Слушай, старик: Бог есть?" -- увильнул двусмысленным афоризмом:
-- Коли веришь, есть; не веришь -- нет. Во что веришь, то и есть.
Короленко в подобном же испытании пощадил темного, как ночь, Микешу от раздвоения мысли, которое растерзало бы безнадежностью скудный дикарский умишко его.
-- Другие говорят... никакой Бог нету... Ты умной, бумаги пишешь... Скажи,-- может это быть?
И Короленко ответил "с невольной лаской в голосе":
-- Не может быть, Микеша.