На высотах торжествующего разума, он помнит железные законы исторической эволюции прогресса и знает, что есть в ней, внизу, глубоко, ступень, когда погасить религиозный свет в человеке значит обречь его на отчаянье во тьме: вместо свободы оковать его рабством; вместо движения вперед осудить на застой или даже толкнуть к попятному ходу Пожалел Короленко Микешу и не дал ему отрицания, непосильного его "разуму", не ударил его тою правдою, которая "может, обух для тебя" ("На дне"). Между тем, если есть на Руси художественный писатель, заслуживающий имени богоборца, то это именно В.Г. Короленко, великий разрушитель мифов и авторитетов мистического мировоззрения, последовательнейший монист, никогда не нуждавшийся ни для обоснования этики, ни для проникновения в тайну природы, ни для движения прогресса, в гипотезах и допущениях, высших человеческого разума. Таким же твердым носителем позитивной веры в единство и высокое благородство самосовершенствующейся материи был Антон Чехов. Но в нем эта вера была -- для себя, а в мир она поступала, так сказать, без предварительного намерения, лишь как дух его объективного письма, лишь как неизменный признак его "атомистического" наблюдения. Короленко уступает Чехову в тонкости психологической прозорливости, вернее даже будет сказать, в разнообразии оттенков ее выражения, в пестром искусстве разлагать каждое психологическое явление на такие дробные светы и жидкие тени, которых в единстве его иногда и сам Достоевский не разглядел бы. Но зато Короленко сильнее Чехова в обобщении и -- чего Чехов совсем не умел -- он умеет сложить свое обобщение в формулу и преподать свою формулу людям,-- умеет учить.

Все это этическое значение Чехова создалось решительно помимо его умысла -- одною несравненною силою и правдою его художественного изображения, да общим настроением духа, усталого в пошлости века. Всякий раз, когда Чехов пробовал выступить в роли нарочного моралиста или вообще учительного мыслителя на заданную (хотя бы и самим собою) этическую тему, он будто терял свой творческий инстинкт и писал вяло и плохо. Наоборот, Короленко именно тогда-то и силен особенно, когда учит. Он -- прежде всего просветитель и моралист. Быть может, ни один факт в жизни его, богатой опытом и наблюдением, не был им принят непосредственно, инстинктивно, механическим восприятием -- не продуманно, не прочувствованно, без критического взвешивания, без этической примерки, без приглядки: что из наблюденного факта должно для общественного строя воспоследовать и как он может быть использован в общую выгоду Религии Человека и, в частности, для целей современной общественной морали. Из далеких "Огоньков" на темной сибирской реке выросло одно из самых бодрых, нужных и вовремя (1900) сказанных "стихотворений в прозе" русской политической музы. Встреча с перевозчиком Тюлиным ("Река играет") вылилась, воистину, "перлом создания": вырос новый всероссийский тип "Обломова снизу". "Обратите внимание на Тюлина,-- писал мне недавно М. Горький,-- в том, что наверху Обломов, а внизу Ткшин,-- фатум русского прогресса".

В лице В.Г. Короленки мы имеем совершенно исключительный пример художественного дидактика. В его литературном творчестве нет ни одной строки, которая не была бы прекрасна, и ни одной, которая была бы сказана напрасно и случайно. Этик и социолог,-- он мыслит научно и целесообразно, истинный поэт,-- он мыслит образами. Благодаря этому счастливому сочетанию никто не превзошел В.Г. Короленко в форме "учительского сказания", столь популярной и любимой у нас на Руси. "Тени", "Сказание о Флоре", "Огоньки", "Старый звонарь" -- по глубине и силе убеждения, по изяществу и твердости мысли, по красоте языка, не имеют себе равных в русской литературе, не исключая даже однородных опытов Л.Н. Толстого. Благодаря тому же счастливому сочетанию, Короленко -- необыкновенный мастер общественного "символа". В этом отношении он часто возвышается на уровень Салтыкова и Глеба Успенского, со вторым из которых у него вообще много соединяющих нитей живого, сердечного сродства: никто прекраснее Короленки не писал о бедном, безвременно угасшем, Глебе Ивановиче. Кто не знает чудесного рассказа Короленки о том, как "Река играет"? Свое могущество в этом роде творчества Короленко и сам знает, потому что неоднократно дерзал посягать на дидактические опыты, которые под пером всякого другого неизбежно оказались бы скучными, утомительными, вне художества. Таков его "Слепой музыкант" -- этюд, в полном смысл слова, "тенденциозный", но не стареющий вот уже добрые тридцать лет. И сколько раз от лучших людей русского искусства, от великих музыкантов, певцов, актеров, случалось мне слышать признания, впоследствии обобщенные мною в устах артиста Андрея Берлоги, героя романа "Сумерки божков" ["Сумерки божков" -- роман Амфитеатрова.].

"Берлога. Я двадцать раз уже рассказывал тебе, почему я не пошел во врачи, учителя, адвокаты, ремесленники, но вот -- сделался певцом...

Елена Сергеевна. Ну да, отлично помню: тебя толкнул в оперу "Слепой музыкант".

Берлога. Да! "Слепой музыкант"! Великая поэма любви искусства к страдающему человечеству! Она объяснила мне, зачем нисходят в души наши таинственные дары художественного творчества, зачем вспыхивают святые огни талантов и как надо хранить и разжигать каждую драгоценную искру их в пользу и счастье ближнего. Она научила меня, что в человеке -- нет ничего своего, и чем лучше то, что в нем есть, тем меньше оно -- его, тем больше принадлежит оно всем. Человек должен отдать людям лучшее, что в нем есть! Этим строится и живет общество".

Из всех учителей нашего общества В.Г. Короленко всегда представлялся мне (лично я его только однажды видел, совсем молодым, именно, когда он только что вернулся из ссылки) самым симпатичным, полезным и дельным. Потому что он -- учитель вровень с учениками, учитель-товарищ. Школа его дружеская, наука его ясная, практическая, прикладная, уроки его -- строго предметные, прямые уроки живой действительности, которая непосредственно окружает нас и вопиет к нам. Не о религиозных и философских синтезах вопиет, а вот -- как с нею, да не с действительностью "вообще", а вот -- как с этою-то самою вопиющей-то пред нами действительностью сделаться, притом не в будущем золотом веке, а подай здесь, на глазах, сейчас. Человек глубокого и деятельного гражданского сознания, он железною волею сдержал в себе ту хаотическую способность раскидываться беспредельным умозрением, в которой и счастье, и несчастье едва ли не всякого большого русского таланта. Наметил себе обширный круг деятельности, трудной и почти чернорабочей, но целесообразной и насущно необходимой, и всю экономию сдержанной и собранной энергии отдал в эту деятельность, которая потому и исполнилась необычайным успехом -- великою пользою общественною и великою красотою творческой личности самого труженика. Короленко -- человек земли со всею самодовлеющею полнотою и красотою ее, и тому человеку, который понимает, что он земля есть и в землю вернется, а затем будет из тебя лопух расти или фиалка, если больше нравится,-- хорошо и бодро чувствуется такому человеку в его присутствии, внимая его слову, читая его мысли. Опорна и утешительна для него твердая и ясная вера писателя, не ищущего для человечества иных внешних хозяев, кроме могущественного интеллекта, неутомимо вырабатываемого прогрессом всечеловеческого коллектива. Когда этический прогресс в стране, которая имеет счастье звать этого прекрасного писателя своим, тормозится, падает, пятится в реакцию,-- первый рабочий, который вырастает у испорченной машины, чтобы починить ее, двинуть на должный ход,-- всегда В.Г. Короленко. "Голодный год", "Мултанское дело", "Павловка", "Борьба с погромами", "Сорочинская трагедия" и, наконец, величайшая из всех гражданских заслуг В.Г. Короленко, "Бытовое явление", над которым предсмертно рыдал Л.Н. Толстой,-- всем памятны меры благородных вмешательств, которыми В.Г. Короленко воевал за жизнь человеческую. Воевал против стихийной беды голода, упавшей на народ в условиях государственной беспомощности; против насилий суеверия просвещенного и властного, обрушившегося на суеверие дикое и темное беспощадностью предубежденного суда; против насилий грубой бюрократической силы над слабыми, которые ее опеке вверены; и, наконец, против величайшего позора и ужаса современной России -- смертной казни. На Руси много писателей "моднее" В.Г. Короленко, а шумнее -- о том уж нечего и говорить. Но нет на Руси другого писателя, которому общество так любовно и твердо верило бы, на которого оно с большим упованием полагалось бы, в котором полнее видело бы все хорошее, что есть в переживаемом веке, в которого оно чаще гляделось бы, как в свою честь и совесть. Великий пример -- носитель и учитель -- общественной порядочности, В.Г. Короленко, как зеркало "русской совести", не тускнел даже при жизни и в соседстве Л.Н. Толстого. Роли их в общественном влиянии были разграничены определенно. Если роль Л.Н. Толстого как perpetuum mobile совести в религиозной отвлеченности мысли и чувства была шире задачами и полетом, то роль В.Г. Короленка как совести в постоянном прикладном действии ближе к живому будничному миру, нагляднее в скромной, уверенной своей работе и полезнее прямыми, непосредственными результатами в конкрете места и времени.

Было бы странно, даже глупо мерять рост Толстого и Короленко как творческих способностей, как природного одарения: человека-стихии и человека-человека. Это, право, все равно, что спросить бы: кто лучше -- Шекспир или Атлантический океан? (В. Гюго [Гюго Виктор (1802--1885) -- французский прозаик, поэт, драматург.], положим, сравнивал). Венера Милосская [Венера Милосская -- статуя римской богини любви, хранящаяся в парижском Лувре.] или Эльбрус [Эльбрус -- высочайший массив в горах Большого Кавказа; двувершинный конус потухшего вулкана.]? Бетховен или закон Архимеда [Архимед (ок. 287--212 до н.э.) -- древнегреческий математик, физик, естествоиспытатель, изобретатель.]? Но земной человек о земном и думает и к земле его тянет. Этим земным тяготением полон В.Г. Короленко, и необыкновенно он в нем близок нам, обыкновенным смертным людям русской действительности,-- близок, мил и дорог. Велика его любовь к земле и велика принесенная в прикладную, прямую пользу ей, жертва.

Какого великого художника задавил в себе талантливый публицист и редактор Короленко! И -- как тихо, просто, без фраз и предварений urbi et orbi, он в свое время осудил себя в жертву эту и заклал свой беллетристический талант на жертвенник публицистических всесожжении. Из всех литературных жертв, полученных русским обществом, уход Короленко из царственной области художественно-прекрасного в чернорабочую область прикладной служебной пользы -- самая выразительная и величавая. Откровенно скажу: художественное самообуздание Короленко для меня всегда представлялось подвигом, гораздо более трудным и томительным, чем художественное отречение Л.Н. Толстого. Последний всегда находил широкое заполнение пробела, расширившегося на месте изгнанного из жизни художества, в гимнастике религиозной мысли. В его опрощении была благородная почва для самоутешения большой, ушедшей внутрь себя личности. Он самосовершенствователь и уставщик, "старец" Зосима культурно-религиозного скита. Он был первым -- и остался первым. Да нет! что я! Толстой-художник был велик и славен только всероссийски. Толстой Ясной Поляны стал первою величиною в очереди всемирной славы, стал центром мирового внимания и поклонения. Каждый удар сохи Толстого находил своего Сергеенко [Сергеенко Петр Алексеевич (псевд. Эмиль Пуп, Бедный Иорик и др.; 1854--1930) -- прозаик. Автор книги "Какживет и работает Лев Толстой".], каждый кирпич, им заделанный в стену либо в печь, обретал своего Тенеромо [Тенеромо -- псевдоним журналиста Исаака Борисовича Файнермана (1862--1925), автора публикаций "Живые речи Л.Н, Толстого", "Толстой и Мечников о женщине" и др. ]. Но не было ни Сергеенко, ни Тенеромо при том, когда рука, написавшая "Слепого музыканта" и "Река играет", заделывала в стену "Русского богатства" кирпичи ежемесячных обозрений, когда талант, способный создавать искусство, Тургенева чудесам равное, усаживал себя за репортаж Мултанского дела [Имеются в виду репортажи 1895--1896 гг. Короленко в защиту крестьян-удмуртов из села Старый Мултан Вятской губернии, обвиненных властями в ритуальном человеческом жертвоприношении. Писатель выступал на процессе сперва как корреспондент, а затем как общественный защитник.], голодного года, сорочинской трагедии.

Он, умея побеждать,