-- Здравый смысл должен подсказывать: "Стрелять, иначе рухнет государство и водворится анархия". Непосредственное чувство с ужасом отвращается от такого решения.

Поднимает В.Г. Короленко голос против смертной казни -- вопроса, в котором фразеология человеческая сделала все, что могла, истощила все свои доказательные, убедительные средства. В.Г. Короленко оставляет фразеологию в стороне, а берет быка за рога -- выводит пред очи читателя наглядную неопровержимую логику фактов: "До своего "обновления" старая Россия знала хронические голодовки и повальные болезни. Теперь к этим привычным явлениям наша своеобразная конституция прибавила новое. Среди обычных рубрик смертности (от голода, тифа, дифтерита, скарлатины, холеры, чумы) нужно отвести место новой графе: "от виселицы". Да, как не признать, что русская история идет самобытными и необъяснимыми путями. Всюду на свете введение конституции сопровождалось хотя временными облегчениями: амнистиями, смягчением репрессий. Только у нас вместе с конституцией вошла смертная казнь как хозяйка в дом русского правосудия. Вошла и расположилась прочно, надолго, как настоящее бытовое явление, затяжное, повальное, хроническое".

А затем -- ужасы "человеческих документов": облетевшие весь мир "письма смертников". Я уже имел случай говорить, что за границею брошюра В.Г. Короленко вызвала недоумение простотою, спокойствием своего тона. В юности, в Москве, я присутствовал однажды при страшно трудной хирургической операции, которую, на пан или пропал, делал молодой, талантливый, прославленный своею добросовестностью и строго-научным отношением к делу, доктор Кни. Уже то, что он взялся за эту сомнительную операцию, было с его стороны подвигом высокого человеколюбия и страшным риском для его репутации, так как Склифосовский [Склифосовский Николай Васильевич (1836--1904) -- хирург-новатор, профессор, декан медицинского факультета Московского университета (1880--1893).] и еще какая-то хирургическая звезда нашли у больной противопоказания, угрожающие, при неудачном не исходе, а даже только ходе операции, смертью тут же, на столе. Никогда ни прежде, ни после не видал я лица более прекрасного и светлого совершенным спокойствием, чем было у Кни, когда стоял он с ножом над усыпленною больною, намечая предполагаемый разрез. Я недолго оставался свидетелем операции, потому что меня стала душить тошнота и вместе с неожиданными слезами поплыла во всем существе внезапная, обжигающая мысль: "Если операция не удастся, этот человек тоже умрет!" -- и вдруг, странным образом, стало мне жаль -- больше жаль, чем даже больную, лежавшую на столе, этого хирурга, идущего либо спасти ее, либо умереть с нею (я был уверен!). А потом у меня стало темно в глазах, а когда просветлело, все было кончено: больная спасена! И теперь на лице хирурга я опять прочел не гордый восторг успеха и победы, но -- радость возвращенной жизни... Вот впечатление того спокойствия, в обыденной простоте полагающего душу свою за други своя, какое светилось мне тогда из глаз благородного хирурга, производят на меня и святые страницы "Бытового явления". Да, это, конечно, не для латинской расы. Здесь хирургический подвиг Кни вряд ли был бы оценен: просто сделано -- значит, просто и было. Когда Дуайен оперирует, фотографы щелкают аппаратами, и на той же неделе синематограф воспроизводит каждый жест, каждый момент.

"Генерал Каульбарс! Вы были сами преданы военному суду -- и суд не состоялся только благодаря милости. Вас помиловали. Почему же вы сами так немилостивы, что казнили Колю Котеля, отвергнув даже ходатайство суда о смягчении его участи?" ("Бытовое явление").

"Г-н статский советник Филонов! Лично я вас совсем не знаю, и вы меня также. Но вы чиновник, стяжавший широкую известность в нашем крае походами против соотечественников. А я, писатель, предлагающий вам оглянуться на краткую летопись ваших подвигов" ("Сорочинская трагедия").

Заработал оперативный нож. Забрызгали кровью факты.

"Я кончил. Теперь, г. статский советник Филонов, я буду ждать.

Я буду ждать, что, если есть еще в нашей стране хоть тень правосудия, если у вас, у ваших сослуживцев и у вашего начальства есть сознание профессиональной чести и долга, если есть у нас обвинительные камеры, суды и судьи, помнящие, что такое закон или судейская совесть, то кто-нибудь из нас должен сеть на скамью подсудимых и понести судебную кару. Вы или я".

Вы или я!

В этих словах вся литературно-гражданская жизнь Короленко. Из года в год, изо дня в день ищет он не только общей правды, но и частной справедливости, и вопросы правосудия -- его излюбленная тема, которую он смело ставит и в художестве -- пером, и в окружном суде -- защитительною речью, и в общественной жизни -- обличительным открытым письмом либо потрясающим протоколом "Бытового явления". Всюду. И -- для земли, и для символов вечности. Судится жалкий чалганец "барахсан" Макар с Великим Тойоном за неправый приговор. Судится чертяка с Янкелем и Мельником. Судится философ Сократ [Сократ (ок. 470--399 до н.э.) -- древнегреческий философ. Был обвинен в поклонении новым божествам и развращении молодежи и приговорен к смерти (принял яд цикуты). Смысл его философии -- самопознание как путь к постижению истинного блага; добродетель есть знание. Стал воплощением идеала мудреца.] с богами Олимпа. И все -- с тою же простотой и прямотой. И все с тою же -- неизменною -- нравственной победой.