"Уступите же с дороги, туманные тени, заграждающие свет зари! Я говорю вам, боги моего народа: вы неправедны, олимпийцы, а где нет правды, там и истина -- только призрак. К такому заключению пришел я, Сократ, привыкший исследовать разные основания".
Великолепный глубокомысленный рассказ этот ("Тени"), вполне достойный в диалоге своем великого философа, которому В.Г. Короленко поручил здесь роль резонера, можно считать автобиографическою аллегорией и проповедью. Он должен был нравиться Л.Н. Толстому, если бы, конечно, он примирился с призрачностью, которая выдает в Сократовом "Неведомом" просто исторический автопрогресс человечества и утверждает, на месте смущенного и компрометированного культа, гордую религию Разума. Но Достоевский, если бы дожил, вероятно, пришел бы от "Теней" в жестокое негодование, и гнев его, быть может, разделил бы Говоруха-Отрок -- православист, о котором Владимир Соловьев сказал, что он "верует, как бесы: верует и трепещет". Достоевский причислил бы "Тени" к разряду тех аллегорических произведений, которые он так свирепо высмеял в пародии на рукописную поэму Степана Трофимовича Верховенского ("Бесы"), где тоже "обладатель Олимпа убегает в комическом виде", и соединенное человечество поет гимн победе и свободе своего коллективного духа. И любопытно, что Достоевский был бы, пожалуй, прав -- не в гневном смехе своем, а в генеалогии автора. В.Г. Короленко -- конечно, целиком вышел из того возвышенно-интеллигентского миросозерцания, из "завещания Грановского" [Грановский Тимофей Николаевич (1813--1855) -- историк, профессор Московского университета. Лидер русских западников.], которое Достоевский сатирически хоронил в лице Степана Трофимовича. Последнему в сыновья он, как известно, навязал Нечаева [Нечаев Сергей Геннадьевич (1847--1882) -- организатор тайного общества "Народная расправа" (1869). Заподозрив в предательстве студента И.И. Иванова, убил его и бежал за границу. В 1872 г. выдан швейцарскими властями России. Умер в Петропавловской крепости.], превратив его также в злобную карикатуру. Но -- если бы у Степана Трофимовича, как у старика Карамазова, было несколько сыновей и хоть один из них вышел бы таким, как мечтал и воображал в идеале старый романтик, то этот удачный сын был бы вылитый В.Г. Короленко. Без отцовской дряблости, тщеславия, бесхарактерности, всезнающего полузнания, белоручного барства, поверхностного вольтерианства, дилетантской разбросанности, неразборчивости в людях и средствах, но с отцовским умом, талантом, вдохновением, отзывчивым сердцем, проницательным чувством красоты, с отцовскою способностью к изящному мышлению и точной диалектике, с отцовским уважением к исторической культуре, с отцовскою твердою верою во всепобедную мощь человеческого Разума, с отцовским скептицизмом пред всякою иною религией или мистическою силою, с отцовским стремлением освободиться от власти и обманов метафизических величин. В.Г. Короленко, типический передовой интеллигент-семидесятник, принял от Степана Трофимовича Верховенского, типического интеллигента сороковых годов, законное идейное наследство. Но -- он нашел в себе характер, а характер указал ему боевое место в громадно несущейся жизни: он прошел школу позитивного мышления и выкроил из наследственного родительского утопизма ясную практическую программу социальной работы. Получил политическое воспитание не только у Добролюбова, Чернышевского, Елисеева [Елисеев Георгий Захарович (1821--1891) -- публицист, журналист. Профессор и ученый секретарь правления Казанской духовной академии. После ухода из духовного звания (1850) служил в Сибири -- в качестве омского и тарского окружного начальника, а затем директора Тарского попечительного отделения о тюрьмах, советника губернского правления в Тобольске. Весной 1858 г. оставил службу и переехал в Петербург. С 1860 г. регулярно печатался в "Современнике", с 1868 г. руководил публицистическим отделом журнала "Отечественные записки".] и Михайловского, который был ему старый товарищ, но и в непосредственном культурно-освободительном служении народу, в труде, бедовании, одиночестве и самообразовании ссылки. Умел совершить то, о чем отцы лишь красноречиво мечтали: принес себя в жертву служению своему и, неотрывно прикованный к просветительному долгу, пошел с ним, как бодрый странник, радостно влачащий веригу свою, навстречу скорбным зовам измученного общества. Кстати,-- чтобы не забыть,-- об идейных странниках. Не странно ли, что в кончине Степана Трофимовича Верховенского Достоевский чуть не дословно предсказал печальные обстоятельства предсмертного бегства и кончины в случайном захолустье Льва Николаевича Толстого? А, если хотите, сходство легко поддается расширению и дальше. Быть может, все щекотливые несоответствия между домашней действительностью и общественным учением, этикой и религией Л.Н. Толстого, низведшие его в родной семье почти на ту же трагическую роль "подопечного", какою облекла Степана Трофимовича Верховенского в своих Скворешниках Варвара Петровна Ставрогина [Варвара Петровна Ставрогина -- персонаж романа Достоевского "Бесы".], и, наконец, замучившие старика до решимости необходимо бежать из Ясной Поляны куда глаза глядят,-- быть может, весь этот разлад и развал истекал именно из того исторического условия, что был этот великий отрицатель цивилизации и враг интеллигенции -- сам-то -- по духу -- интеллигентом из интеллигентов: типический человек пятидесятых годов и в высшей степени Степан Трофимович Верховенский!
С тою только разницею, что Евангелие попало Толстому в руки не за полчаса до смерти, как Степану Трофимовичу, но за сорок лет -- и любопытное сходство -- тоже из демократического "мешка книгоноши": от Сютаева [Сютаев Василий Кириллович (1819--1892) -- крестьянин дер. Шевелино Тверской губернии, сектант, влияние которого признавал Л.Н. Толстой в годы своих религиозных исканий.], Бондарева [Бондарев Тимофей Михайлович (1821--1898) -- крестьянин-сектант, книгу которого "Торжество земледельца, или Трудолюбие и тунеядство" (1906) Л.Н. Толстой издал в "Посреднике" со своим предисловием.]...
То мучительно-насмешливое -- сверху вниз -- и в то же время несомненно завистливое -- снизу вверх -- отрицание, которым Достоевский преследовал век и поколение Степана Трофимовича (в лице хотя бы Тургенева) и породу его, не могло не отразиться в потомстве Степана Трофимовича наследственною расовою, так сказать, антипатией.
Короленко не только печатно признавался, что не любит Достоевского, но и призвал на помощь себе еще другой могучий авторитет: Глеба Ивановича Успенского.
"-- Вы его любите? -- спросил Глеб Иванович.
Я ответил, что не люблю, но некоторые вещи его, например "Преступление и наказание", перечитываю с величайшим интересом.
-- Перечитываете? -- переспросил меня Успенский как будто с удивлением и потом, следя за дымком папиросы своими задумчивыми глазами, сказал:
-- А я не могу... Знаете ли... у меня особенное ощущение... Иногда едешь в поезде... И задремлешь... И вдруг чувствуешь, что господин, сидевший против тебя... самый обыкновенный господин... даже с добрым лицом... И вдруг тянется к тебе рукой... и прямо... прямо за горло хочет схватить... или что-то сделать с тобой... И не можешь никак двинуться.
Он говорил это так выразительно и так глядел своими большими глазами, что я, как бы под внушением, сам почувствовал легкое веяние этого кошмара и должен был согласиться, что это описание очень близко к ощущению, которое испытываешь порой при чтении Достоевского".