Я поблагодарил его и затем спросил:
-- Послушайте, скажите мне правду. Неужели и вы, и ваши думаете, что я действительно хотел убийства, когда писал свое открытое письмо?
Он уже прощался и, задержав мою руку в своей мозолистой руке и глядя мне прямо в глаза, ответил с тронувшим меня деликатным участием:
-- Я знаю... и много наших знает, что вы добивались суца. А прочие думают разно... Но...
Он еще глубже заглянул мне в глаза и прибавил:
-- И те говорят спасибо.
Трудно положение писателя, идущего, как сквозь строй, по скользкой дороге темно и быстро растущей легенды, между двумя рядами, из которых один смотрит на тебя как на преступника и убийцу, а другой -- как на героя-мстителя. Нужно иметь воистину богатырское спокойствие духа, чистоту помысла и страшную нравственную силу уверенности в своей вере, в своем чутье, в своей логике, чтобы совершить такой тернистый путь, не оступившись ложным шагом ни под ревом махающих кулаками врагов, ни под аплодисментами ласково улыбающихся, в благодарном заблуждении, друзей. Писатель, в жилах которого бродит вместе с кровью хоть капелька демагогической отравы, быть может, сумел бы с достоинством пройти мимо угроз, но вряд ли утерпел бы, чтобы как-нибудь, хоть одним глазком, не пококетничать в сторону улыбок. Великий демократ выдержал искус, едва ли даже его заметив. Печален и строг доброжелательный голос его и -- направо он принес не сожаления, налево не признательность, а обеим сторонам преподал суд справедливости -- повторил, не взяв назад ни единого слова, горькие, учительские правды.
Впоследствии не в одних Сорочинцах при разговорах с крестьянами об этих событиях мне приходилось встречать выражение угрюмой радости...
-- Ничего,-- говорил мне молодой крестьянин, у которого еще летом болели распухшие от ревматизма ноги.-- У меня ноги не ходят, а он не глядит на Божий свет...
Таков результат двух факторов: стояния на коленях и вызванного этим чувства мести за безнаказанные насилия...