Из русских наберется, может быть, человек тысяча-другая, которые жаргон понимают, сотня-другая таких, что на жаргоне говорят, но сомневаюсь, чтобы нашлись хотя бы десятки умеющих читать на жаргоне. А когда спрашиваешь еврея:
-- Что такое -- Шолом-Алейхем? Ответ -- либо:
-- Это -- наш Гоголь. Либо -- гораздо чаще:
-- Это -- наш Горбунов.
От Гоголя до Горбунова -- дистанция столь огромного размера, что -- ежели Гоголь, то проезжать ее стоит, а ежели Горбунов -- то лучше посидеть дома.
В новом журнале "Еврейский мир" напечатан рассказ Шолома-Алейхема -- "Тевье-молочник уезжает в Палестину..." Это -- самая трогательная, свежая, искренняя, художественно-яркая и лепкая вещь из всего, что читано мною за последние, по крайней мере, три года. Я не знаю, много ли подобных рассказов у Шолома-Алейхема, но достаточно уже двух-трех таких, чтобы поставить имя автора на высокое место в рядах европейской литературы. А ведь Шолом-Алейхем написал томы и уже справляет 25-летний юбилей своей писательской деятельности.
Приравнивать его к Горбунову просто смешно и пошло. Шолом-Алейхем десятью головами выше не только Горбунова, но и почти всех присяжных наших юмористов. Но он и не Гоголь -- нет! Это другой сорт юмора. В Шолом-Алейхеме чувствуется человек более светлой и нежной души. Скорее -- Диккенс.
Если бы из десятков, если не сотен, еврейских юношей, которые в настоящее время посвящают себя литературному труду на русском языке, хоть некоторые -- вместо того, чтобы плестись по протоптанным, истоптанным и затоптанным тропам всевозможного модерна и декаданса,-- занялись переводами на русский язык хороших своих писателей и, в первую голову, Шолома-Алейхема,-- они принесли бы и себе, и еврейству, и русскому читателю много пользы и удовольствия. Гораздо больше, чем -- этот -- кривляясь под Пшибышевского, тот -- ломаясь под Бальмонта, сей -- искажаясь под Брюсова, оный -- коверкаясь, как сейчас блондин, сейчас брюнет, сейчас Арцыбашев, сейчас Кузмин.
Еще недавно из молодой среды литераторов-евреев вылетела много нашумевшая, но уже погасшая формула-искра: "Быт умер".
Я никогда в нее не верил, потому что эта фраза -- заимствована по слуху из насквозь изжитых западных литератур, где, однако, тоже не умер быт, но до такой степени стерлись границы сословных и поколенных различий, что -- подступиться к быту стало делом нешуточным и ответственным. Там быт грудами поверх земли не лежит, а -- как золото в отвале выработанного рудника. Там он -- высшая задача анализа тонкого и трудного, требующего большого внимательного таланта, искренней любви и родственного, наследственного чутья к своему народу. Такие таланты родятся редко. Каждый делает эпоху. А в промежутках между ними бушует и гремит выдаваемое за литературу фокусничество слов. "Великим" писателем Франции оказывается умный и ловкий ритор Анатоль Франс,-- по крайней мере, действительно, превосходный стилист -- прикрывающий книжным скептицизмом и хорошим слогом полнейшее бездушие и оторванность от жизни мира сего. В Италии "великого" писателя совсем нет, и должность его исправляет шарлатан и плагиатор д'Аннунцио, у которого за душою никогда ничего не было, кроме вычурных фраз, сопровождаемых многозначительными гримасами адепта якобы сверхчеловеческих проникновений...